! - воскликнул он. - Девочка... пансионерка, и та
того не сделает. Помилуйте, Полина!
- Что делать! - возразила она. - Ты сам хорошо помнишь, как я за него
выходила; не совершенно же я была какая-нибудь потерянная женщина. Я
все-таки хотела быть настоящей ему женой и раскаялась перед ним, как только
может человек раскаяться перед смертью. Всю душу, все сердце я открыла ему,
и он, вместо того чтоб поддержать во мне этот порыв, мной же данное оружие
употребил против меня. - На этих словах Полина приостановилась, но потом,
горько улыбнувшись, снова продолжала: - Обиднее всего для меня то, что сам
на мне женился решительно по расчету и никогда мне не был настоящим мужем, а
в то же время мстит и преследует меня за мое прошедшее. Вначале, когда я
имела еще глупость выговаривать ему за его холодность и почти презрение ко
мне, он прямо отвечал, - что разве такие женщины, как я, имеют право ожидать
от мужей любви?.. Каково это было выслушивать? Или теперь, в Петербурге,
соберутся иногда знакомые и начнут в обыкновенном гостином разговоре
рассказывать про какую-нибудь немножко скандалезную любовь - ну, и скажешь к
слову: "Что это? Как это можно?", он сейчас же возразит, что в этом случае
гораздо лучше быть строгим к себе, чем к другим, и на себя посмотреть
надобно! Ну и покраснеешь невольно. Десять лет, мой друг, терплю я эту муку,
ожидая каждую минуту всякого рода оскорбления и унижения!
- Мерзавец! - воскликнул князь.
- Ужасный! - подхватила Полина. - Просто, я тебе говорю, он страшный
человек!.. Раз до того меня вывел из терпения своими колкостями, что я прямо
ему высказала эту твою - помнишь? - мысль, что он креатура наша. "Вы,
говорю, не смеете так со мной обращаться! Если вы действительно оскорблены
как муж, так не имеете на то права, - вас вывели из грязи, сделали человеком
и заплатили вам деньги..." Он - ничего; закусил только свои тонкие, гладкие
губы и побледнел. "Да, говорит, действительно: вы первое еще справедливое
слово сказали. Благодарю вас за урок". И ушел. Я, конечно, очень хорошо
знала, что этим не кончится; и действительно, - кто бы после того к нам ни
приехал, сколько бы человек ни сидело в гостиной, он непременно начнет
развивать и доказывать, "как пошло и ничтожно наше барство и что
превосходный представитель, как он выражается, этого гнилого сословия, это
ты - извини меня - гадкий, мерзкий, скверный человек, который так развращен,
что не только сам мошенничает, но чувствует какое-то дьявольское наслаждение
совращать других". Я дала себе слово на все это решительно молчать, как
будто ничего не понимаю. Он видит, что этого мало, не действует, - начинает
вдруг из своей протестации против взяток, которой так гордится, начинает
прямо, при целом обществе, говорить, что отец мой, бывши полковым
командиром, воровал, что, служа там, в Польше, тоже воровал и в
доказательство всего этого ссылается на меня... Дочь приводит в свидетели
против отца!
Князь пожал плечами.
- Я тебе говорю! - продолжала Полина. - Ты знаешь, он очень осторожный
человек на словах, но если что коснется до меня, чтобы мне нанести
оскорбление, он решительно тут делается сумасшедшим человеком: забывает даже
всякое приличие, и, наконец... этот поступок с тобой? Он теперь ссылается на
свое правосудие, беспристрастие, на долг службы - лжет! И даже это он
того не сделает. Помилуйте, Полина!
- Что делать! - возразила она. - Ты сам хорошо помнишь, как я за него
выходила; не совершенно же я была какая-нибудь потерянная женщина. Я
все-таки хотела быть настоящей ему женой и раскаялась перед ним, как только
может человек раскаяться перед смертью. Всю душу, все сердце я открыла ему,
и он, вместо того чтоб поддержать во мне этот порыв, мной же данное оружие
употребил против меня. - На этих словах Полина приостановилась, но потом,
горько улыбнувшись, снова продолжала: - Обиднее всего для меня то, что сам
на мне женился решительно по расчету и никогда мне не был настоящим мужем, а
в то же время мстит и преследует меня за мое прошедшее. Вначале, когда я
имела еще глупость выговаривать ему за его холодность и почти презрение ко
мне, он прямо отвечал, - что разве такие женщины, как я, имеют право ожидать
от мужей любви?.. Каково это было выслушивать? Или теперь, в Петербурге,
соберутся иногда знакомые и начнут в обыкновенном гостином разговоре
рассказывать про какую-нибудь немножко скандалезную любовь - ну, и скажешь к
слову: "Что это? Как это можно?", он сейчас же возразит, что в этом случае
гораздо лучше быть строгим к себе, чем к другим, и на себя посмотреть
надобно! Ну и покраснеешь невольно. Десять лет, мой друг, терплю я эту муку,
ожидая каждую минуту всякого рода оскорбления и унижения!
- Мерзавец! - воскликнул князь.
- Ужасный! - подхватила Полина. - Просто, я тебе говорю, он страшный
человек!.. Раз до того меня вывел из терпения своими колкостями, что я прямо
ему высказала эту твою - помнишь? - мысль, что он креатура наша. "Вы,
говорю, не смеете так со мной обращаться! Если вы действительно оскорблены
как муж, так не имеете на то права, - вас вывели из грязи, сделали человеком
и заплатили вам деньги..." Он - ничего; закусил только свои тонкие, гладкие
губы и побледнел. "Да, говорит, действительно: вы первое еще справедливое
слово сказали. Благодарю вас за урок". И ушел. Я, конечно, очень хорошо
знала, что этим не кончится; и действительно, - кто бы после того к нам ни
приехал, сколько бы человек ни сидело в гостиной, он непременно начнет
развивать и доказывать, "как пошло и ничтожно наше барство и что
превосходный представитель, как он выражается, этого гнилого сословия, это
ты - извини меня - гадкий, мерзкий, скверный человек, который так развращен,
что не только сам мошенничает, но чувствует какое-то дьявольское наслаждение
совращать других". Я дала себе слово на все это решительно молчать, как
будто ничего не понимаю. Он видит, что этого мало, не действует, - начинает
вдруг из своей протестации против взяток, которой так гордится, начинает
прямо, при целом обществе, говорить, что отец мой, бывши полковым
командиром, воровал, что, служа там, в Польше, тоже воровал и в
доказательство всего этого ссылается на меня... Дочь приводит в свидетели
против отца!
Князь пожал плечами.
- Я тебе говорю! - продолжала Полина. - Ты знаешь, он очень осторожный
человек на словах, но если что коснется до меня, чтобы мне нанести
оскорбление, он решительно тут делается сумасшедшим человеком: забывает даже
всякое приличие, и, наконец... этот поступок с тобой? Он теперь ссылается на
свое правосудие, беспристрастие, на долг службы - лжет! И даже это он