уровых служебных хлопот как
будто бы и не бывало. Перед ним снова воскресла и впереди мелькала опять
молодость с ее любовью, наслаждениями и мечтами. - Боже! Благодарю тебя!..
За такие минуты счастья можно платиться годами нравственных мук! Боже,
благодарю тебя!.. - повторял он тысячекратно.
VIII
На выезде главной Никольской улицы, вслед за маленькими деревянными
домиками, в окнах которых виднелись иногда цветы и детские головки, вдруг
показывался, неприятно поражая, огромный серый острог с своей высокой стеной
и железной крышей. Все в нем, по-видимому, обстояло благополучно: ружья
караула были в козлах, и у пестрой будки стоял посиневший от холода солдат.
Наступили сумерки. По всему зданию то тут, то там замелькали огоньки.
На правой стороне, в караульной комнате, сидел гарнизонный, из поляков,
прапорщик Лимовский. Несмотря на полную офицерскую форму, он имел совершенно
плоское женское лицо и в настоящую минуту, покуривая трубку, погружен был в
самые романические мысли о родине и прелестных паннах. Жить в обществе, быть
знакому с хорошими дамами, танцевать там - составляло страсть прапорщика.
Желая представить из себя светского человека, он старался говорить как можно
более мягким голосом и прибирал обыкновенно самые нежные фразы.
Около средних ворот, с ключами в руках, ходил молодцеватый унтер-офицер
Карпенко. Он представлял гораздо более строгого блюстителя порядка, чем его
офицер, и нелегко было никому попасть за его пост, так что даже пробежавшую
через платформу собаку он сильно пихнул ногой, проговоря: "Э, черт, бегает
тут! Дьявол!" К гауптвахте между тем подъехала карета с опущенными шторами.
Соскочивший с задка ливрейный лакей сбегал сначала к смотрителю, потом
подошел было к унтер-офицеру и проговорил:
- Княгиня приехала: отворить потрудитесь.
- Не велено, - отвечал тот лаконически и с малороссийским акцентом.
- Да ведь княгиня ездит; как же не велено? Помилуйте! - возразил лакей.
- Да что мини ездит, коли не велено. Давича вон еще гобернатор наезжал
с полицеймейстером... наказывали. Ездит! - отвечал унтер-офицер.
- Что ж! Я у смотрителя был: они приказали, - возразил опять лакей.
- Ничего не приказали. Что мини смотритель? Не начальство мое. У меня
свой офицер здесь есть... Смотритель! - говорил сурово Карпенко.
- И офицер прикажет, - произнес лакей и побежал.
- Прикажут? Да! - повторил ему вслед со злобой унтер-офицер.
- Княгиня, ваше благородие, приехала, солдаты не пускают, - доложил
лакей, входя в караульню.
Прапорщик вскочил.
- Ах, боже мой! Боже мой! - воскликнул он и тотчас же побежал.
- Отворить! - крикнул он унтер-офицеру.
- Не приказано, ваше благородие... - осмелился было ему возразить
Карпенко.
- Отворить, дурак! - крикнул грозным голосом нежнейший прапорщик и, как
истый рыцарь, вышел даже из себя для защиты дам; но потом, приняв, сколько
возможно, любезную улыбку, побежал к карете.
- Pardon, madame, тысячу раз виноват. Позвольте мне предложить вам
руку, - говорил он, принимая из кареты наглухо закутанную даму.
- Эти наши солдаты такой народ, что возможности никакой нет! - говорил
он, ведя свою спутницу под руку. - И я, признаться сказать, давно желал
иметь честь представиться в ваш дом, но решительно не смел, не зная, как это
будет принято, а если б позволили, то.
будто бы и не бывало. Перед ним снова воскресла и впереди мелькала опять
молодость с ее любовью, наслаждениями и мечтами. - Боже! Благодарю тебя!..
За такие минуты счастья можно платиться годами нравственных мук! Боже,
благодарю тебя!.. - повторял он тысячекратно.
VIII
На выезде главной Никольской улицы, вслед за маленькими деревянными
домиками, в окнах которых виднелись иногда цветы и детские головки, вдруг
показывался, неприятно поражая, огромный серый острог с своей высокой стеной
и железной крышей. Все в нем, по-видимому, обстояло благополучно: ружья
караула были в козлах, и у пестрой будки стоял посиневший от холода солдат.
Наступили сумерки. По всему зданию то тут, то там замелькали огоньки.
На правой стороне, в караульной комнате, сидел гарнизонный, из поляков,
прапорщик Лимовский. Несмотря на полную офицерскую форму, он имел совершенно
плоское женское лицо и в настоящую минуту, покуривая трубку, погружен был в
самые романические мысли о родине и прелестных паннах. Жить в обществе, быть
знакому с хорошими дамами, танцевать там - составляло страсть прапорщика.
Желая представить из себя светского человека, он старался говорить как можно
более мягким голосом и прибирал обыкновенно самые нежные фразы.
Около средних ворот, с ключами в руках, ходил молодцеватый унтер-офицер
Карпенко. Он представлял гораздо более строгого блюстителя порядка, чем его
офицер, и нелегко было никому попасть за его пост, так что даже пробежавшую
через платформу собаку он сильно пихнул ногой, проговоря: "Э, черт, бегает
тут! Дьявол!" К гауптвахте между тем подъехала карета с опущенными шторами.
Соскочивший с задка ливрейный лакей сбегал сначала к смотрителю, потом
подошел было к унтер-офицеру и проговорил:
- Княгиня приехала: отворить потрудитесь.
- Не велено, - отвечал тот лаконически и с малороссийским акцентом.
- Да ведь княгиня ездит; как же не велено? Помилуйте! - возразил лакей.
- Да что мини ездит, коли не велено. Давича вон еще гобернатор наезжал
с полицеймейстером... наказывали. Ездит! - отвечал унтер-офицер.
- Что ж! Я у смотрителя был: они приказали, - возразил опять лакей.
- Ничего не приказали. Что мини смотритель? Не начальство мое. У меня
свой офицер здесь есть... Смотритель! - говорил сурово Карпенко.
- И офицер прикажет, - произнес лакей и побежал.
- Прикажут? Да! - повторил ему вслед со злобой унтер-офицер.
- Княгиня, ваше благородие, приехала, солдаты не пускают, - доложил
лакей, входя в караульню.
Прапорщик вскочил.
- Ах, боже мой! Боже мой! - воскликнул он и тотчас же побежал.
- Отворить! - крикнул он унтер-офицеру.
- Не приказано, ваше благородие... - осмелился было ему возразить
Карпенко.
- Отворить, дурак! - крикнул грозным голосом нежнейший прапорщик и, как
истый рыцарь, вышел даже из себя для защиты дам; но потом, приняв, сколько
возможно, любезную улыбку, побежал к карете.
- Pardon, madame, тысячу раз виноват. Позвольте мне предложить вам
руку, - говорил он, принимая из кареты наглухо закутанную даму.
- Эти наши солдаты такой народ, что возможности никакой нет! - говорил
он, ведя свою спутницу под руку. - И я, признаться сказать, давно желал
иметь честь представиться в ваш дом, но решительно не смел, не зная, как это
будет принято, а если б позволили, то.