а и не служил еще.
- Из Московского университета изволили выйти? Знаю, сударь, знаю:
заведение ученое; там многие ученые мужи получили свое воспитание. О господи
помилуй, господи помилуй, господи помилуй! - проговорил почтмейстер, подняв
глаза кверху.
Некоторое время опять продолжалось молчание.
- А из Москвы давно ли изволили отбыть? - снова заговорил он.
- Я прямо оттуда приехал.
- Так, сударь, так; это выходит очень недавнее время. Желательно бы мне
знать, какие идут там суждения, так как пишут, что на горизонте нашем будет
проходить комета.
- Что ж? Это очень обыкновенное явление; путь ее исчислен заранее.
- Знаю, сударь, знаю; великие наши астрономы ясно читают звездную книгу
и аки бы пророчествуют. О господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй!
- сказал опять старик, приподняв глаза кверху, и продолжал как бы сам с
собою. - Знамения небесные всегда предшествуют великим событиям; только
сколь ни быстр разум человека, но не может проникнуть этой тайны, хотя уже и
многие другие мы имеем указания.
- Какие же указания и на что именно? - спросил Калинович, которого
хозяин начал интересовать.
- Многие имеем указания, - повторил тот, уклоняясь от прямого ответа, -
откапываются поглощенные землей города, аки бы свидетели тленности земной.
Читал я, сударь, в нынешнем году, в "Московских ведомостях", что английские
миссионеры проникли уж в эфиопские степи...
- Может быть, - сказал Калинович.
- Да, сударь, проникли, - повторил почтмейстер. - Сказывал мне один
достойный вероятия человек, что в Америке родился уродливый ребенок. О
господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй! Многое, сударь, нам
свидетельствует, очень многое, а паче всего уменьшение любви! - продолжал
он.
Калинович стал смотреть на старика еще с большим любопытством.
- Вы много читаете? - спросил он.
- Нет, сударь, немного; мало нынче книг хороших попадается, да и
здоровьем очень слаб: седьмой год страдаю водяною в груди. Горе меня,
сударь, убило: родной сын подал на меня прошение, аки бы я утаил и похитил
состояние его матери. О господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй! -
заключил почтмейстер и глубоко задумался.
Калинович встал и начал раскланиваться.
- Прощайте, сударь, - проговорил хозяин, тоже вставая. - Очень вам
благодарен. Предместник ваш снабжал меня книжками серьезного содержания: не
оставьте и вы, - продолжал он, кланяясь. - Там заведено платить по десяти
рублей в год: состояние я на это не имею, а уж если будет благосклонность
ваша обязать меня, убогого человека, безвозмездно...
Калинович изъявил полную готовность и пошел.
- Прощайте, сударь, прощайте; очень вам благодарен, - говорил старик,
провожая его и захлопывая дверь, которую тотчас же и запер задвижкой.
Квартира генеральши, как я уже заметил, была первая в городе. Кругом
всего дома был сделан из дикого камня тротуар, который в продолжение всей
зимы расчищался от снега и засыпался песком в тех видах, что за неимением в
городе приличного места для зимних прогулок генеральша с дочерью гуляла на
нем между двумя и четырьмя часами. На окнах висели огромные полосатые
маркизы{38}. Внутреннее убранство соответствовало наружному. Из больших
сеней шла широкая, выкрашенная под дуб лестница, устланная ковром и
уставленная по бокам цветами. При входе
- Из Московского университета изволили выйти? Знаю, сударь, знаю:
заведение ученое; там многие ученые мужи получили свое воспитание. О господи
помилуй, господи помилуй, господи помилуй! - проговорил почтмейстер, подняв
глаза кверху.
Некоторое время опять продолжалось молчание.
- А из Москвы давно ли изволили отбыть? - снова заговорил он.
- Я прямо оттуда приехал.
- Так, сударь, так; это выходит очень недавнее время. Желательно бы мне
знать, какие идут там суждения, так как пишут, что на горизонте нашем будет
проходить комета.
- Что ж? Это очень обыкновенное явление; путь ее исчислен заранее.
- Знаю, сударь, знаю; великие наши астрономы ясно читают звездную книгу
и аки бы пророчествуют. О господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй!
- сказал опять старик, приподняв глаза кверху, и продолжал как бы сам с
собою. - Знамения небесные всегда предшествуют великим событиям; только
сколь ни быстр разум человека, но не может проникнуть этой тайны, хотя уже и
многие другие мы имеем указания.
- Какие же указания и на что именно? - спросил Калинович, которого
хозяин начал интересовать.
- Многие имеем указания, - повторил тот, уклоняясь от прямого ответа, -
откапываются поглощенные землей города, аки бы свидетели тленности земной.
Читал я, сударь, в нынешнем году, в "Московских ведомостях", что английские
миссионеры проникли уж в эфиопские степи...
- Может быть, - сказал Калинович.
- Да, сударь, проникли, - повторил почтмейстер. - Сказывал мне один
достойный вероятия человек, что в Америке родился уродливый ребенок. О
господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй! Многое, сударь, нам
свидетельствует, очень многое, а паче всего уменьшение любви! - продолжал
он.
Калинович стал смотреть на старика еще с большим любопытством.
- Вы много читаете? - спросил он.
- Нет, сударь, немного; мало нынче книг хороших попадается, да и
здоровьем очень слаб: седьмой год страдаю водяною в груди. Горе меня,
сударь, убило: родной сын подал на меня прошение, аки бы я утаил и похитил
состояние его матери. О господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй! -
заключил почтмейстер и глубоко задумался.
Калинович встал и начал раскланиваться.
- Прощайте, сударь, - проговорил хозяин, тоже вставая. - Очень вам
благодарен. Предместник ваш снабжал меня книжками серьезного содержания: не
оставьте и вы, - продолжал он, кланяясь. - Там заведено платить по десяти
рублей в год: состояние я на это не имею, а уж если будет благосклонность
ваша обязать меня, убогого человека, безвозмездно...
Калинович изъявил полную готовность и пошел.
- Прощайте, сударь, прощайте; очень вам благодарен, - говорил старик,
провожая его и захлопывая дверь, которую тотчас же и запер задвижкой.
Квартира генеральши, как я уже заметил, была первая в городе. Кругом
всего дома был сделан из дикого камня тротуар, который в продолжение всей
зимы расчищался от снега и засыпался песком в тех видах, что за неимением в
городе приличного места для зимних прогулок генеральша с дочерью гуляла на
нем между двумя и четырьмя часами. На окнах висели огромные полосатые
маркизы{38}. Внутреннее убранство соответствовало наружному. Из больших
сеней шла широкая, выкрашенная под дуб лестница, устланная ковром и
уставленная по бокам цветами. При входе