у! Жалованье
тоже получаю маленькое. Три рубля серебром в месяц, а хлеба нынче пошли
дорогие; обуться, одеться из этого надобно прилично своему званию: не мужик
простой - артист!.. В затрапезном халате не пойдешь. А в этой нашей
проклятой будке ужасно как платье дерется по тому самому, что нечистота...
сырость... ужасно-с! И оне, видев собственно меня в бедном моем положении,
прямо мне сказали: "Михеич, говорят, живи, братец у меня; я тебя прокормлю!"
- "Благодарю, говорю, сударыня, благодарю!" А что я... что ж?.. Я служить
готов. Дяденька вот теперь при них живет: хоша бы теперь, сапоги или платье
завсегда готов для них приготовить; но они только сами того не допускают:
сами изволят все делать.
- А дядя разве с ней живет? - спросил Калинович, закидывая голову на
спинку кресла.
- При них, ваше превосходительство, старичок добрейший. Уж как Настасью
Петровну любят, так хоть бы отцу родному так беречь и лелеять их; хоть и про
барышню нашу грех что-нибудь сказать: не ветреница! Сами, может быть, ваше
превосходительство, изволите знать: у других из их званья по два, по три за
раз бывает, а у нас, что-что при театре состоим, живем словно в монастыре:
мужского духу в доме не слыхать, сколь ни много на то соискателей, но ни к
кому как-то из них наша барышня желанья не имеет. В другой раз, видючи, как
их молодость втуне пропадает, жалко даже становится, ну, и тоже, по нашему
смелому, театральному обращению, прямо говоришь: "Что это, Настасья
Петровна, ни с кем вы себе удовольствия не хотите сделать, хоть бы насчет
этой любви или самых амуров себя развлекли". Оне только и скажут на то: "Ах,
говорит, дружок мой, Михеич, много, говорит, я в жизни моей перенесла горя и
перестрадала, ничего я теперь не желаю"; и точно: кабы не это, так уж
действительно какому ни на есть господину хорошему нашей барышней заняться
можно: не острамит, не оконфузит перед публикой! - заключил Михеич с
несколько лукавой улыбкой, и, точно капли кипящей смолы, падали все слова
его на сердце Калиновича, так что он не в состоянии был более скрывать
волновавших его чувствований.
- Хорошо, хорошо! - поспешил он перебить. - Кланяйся Настасье Петровне
и скажи, что я непременно буду в театре и всем, что она пишет мне, я
воспользуюсь. Понимаешь?
- Понимаю, ваше превосходительство, - отвечал с глубокомысленным
выражением Михеич.
- Да, скажи ей! - повторил Калинович. - А тебе вот на покуда на твои
нужды, - прибавил он и, взяв со стола бумажку в пятьдесят рублей серебром,
подал ее суфлеру.
Того даже попятило назад.
- Такую, ваше превосходительство, награду изволите давать, что и
принять не смею! - проговорил он.
- Ничего, возьми и ступай: не говори только никому.
- Слушаю, ваше превосходительство, - подхватил Михеич и, модно
расшаркавшись, вышел на цыпочках.
Оставшись один, Калинович всплеснул благоговейно руками перед висевшим
в углу распятием.
- Боже! Благодарю тебя, что ты посылаешь мне этого ангела-хранителя!..
Я теперь не один: она спасет меня от окружающих меня врагов и злодеев! -
воскликнул он и в изнеможении опустился в кресло. По щекам его текли слезы;
лицо умилилось. Как бы посреди холодной и мертвящей вьюги вдруг на него
пахнуло весной, и показалось теплое, светлое и животворное солнце.
Десятилетней отвратительной семейной жизни и с
тоже получаю маленькое. Три рубля серебром в месяц, а хлеба нынче пошли
дорогие; обуться, одеться из этого надобно прилично своему званию: не мужик
простой - артист!.. В затрапезном халате не пойдешь. А в этой нашей
проклятой будке ужасно как платье дерется по тому самому, что нечистота...
сырость... ужасно-с! И оне, видев собственно меня в бедном моем положении,
прямо мне сказали: "Михеич, говорят, живи, братец у меня; я тебя прокормлю!"
- "Благодарю, говорю, сударыня, благодарю!" А что я... что ж?.. Я служить
готов. Дяденька вот теперь при них живет: хоша бы теперь, сапоги или платье
завсегда готов для них приготовить; но они только сами того не допускают:
сами изволят все делать.
- А дядя разве с ней живет? - спросил Калинович, закидывая голову на
спинку кресла.
- При них, ваше превосходительство, старичок добрейший. Уж как Настасью
Петровну любят, так хоть бы отцу родному так беречь и лелеять их; хоть и про
барышню нашу грех что-нибудь сказать: не ветреница! Сами, может быть, ваше
превосходительство, изволите знать: у других из их званья по два, по три за
раз бывает, а у нас, что-что при театре состоим, живем словно в монастыре:
мужского духу в доме не слыхать, сколь ни много на то соискателей, но ни к
кому как-то из них наша барышня желанья не имеет. В другой раз, видючи, как
их молодость втуне пропадает, жалко даже становится, ну, и тоже, по нашему
смелому, театральному обращению, прямо говоришь: "Что это, Настасья
Петровна, ни с кем вы себе удовольствия не хотите сделать, хоть бы насчет
этой любви или самых амуров себя развлекли". Оне только и скажут на то: "Ах,
говорит, дружок мой, Михеич, много, говорит, я в жизни моей перенесла горя и
перестрадала, ничего я теперь не желаю"; и точно: кабы не это, так уж
действительно какому ни на есть господину хорошему нашей барышней заняться
можно: не острамит, не оконфузит перед публикой! - заключил Михеич с
несколько лукавой улыбкой, и, точно капли кипящей смолы, падали все слова
его на сердце Калиновича, так что он не в состоянии был более скрывать
волновавших его чувствований.
- Хорошо, хорошо! - поспешил он перебить. - Кланяйся Настасье Петровне
и скажи, что я непременно буду в театре и всем, что она пишет мне, я
воспользуюсь. Понимаешь?
- Понимаю, ваше превосходительство, - отвечал с глубокомысленным
выражением Михеич.
- Да, скажи ей! - повторил Калинович. - А тебе вот на покуда на твои
нужды, - прибавил он и, взяв со стола бумажку в пятьдесят рублей серебром,
подал ее суфлеру.
Того даже попятило назад.
- Такую, ваше превосходительство, награду изволите давать, что и
принять не смею! - проговорил он.
- Ничего, возьми и ступай: не говори только никому.
- Слушаю, ваше превосходительство, - подхватил Михеич и, модно
расшаркавшись, вышел на цыпочках.
Оставшись один, Калинович всплеснул благоговейно руками перед висевшим
в углу распятием.
- Боже! Благодарю тебя, что ты посылаешь мне этого ангела-хранителя!..
Я теперь не один: она спасет меня от окружающих меня врагов и злодеев! -
воскликнул он и в изнеможении опустился в кресло. По щекам его текли слезы;
лицо умилилось. Как бы посреди холодной и мертвящей вьюги вдруг на него
пахнуло весной, и показалось теплое, светлое и животворное солнце.
Десятилетней отвратительной семейной жизни и с