рикова, и обе дамы, зарыдав, бросились друг к другу в
объятия.
Калинович между тем, как остался, взявшись за спинку кресла, так и
стоял, не изменяя своего положения.
"Все меня проклинают, все меня ненавидят, и за что?" - проговорил он с
ироническою улыбкою и потом, как бы желая задушить внутреннюю муку, хотел
чем-нибудь заняться и позвонил.
Вошел тот же лакей.
- Там какой-то человек стоит на лестнице. Позови его сюда! - проговорил
Калинович.
Пальто явилось.
- Кто ты такой? - спросил довольно строго вице-губернатор.
- Суфлер, ваше превосходительство, - отвечало пальто. - Так как труппа
наша имеет прибыть сюда, и госпожа Минаева, первая, значит, наша
драматическая актриса, стали мне говорить. "Ты теперь, говорит, Михеич,
едешь ранее нашего, явись, значит, прямо к господину вице-губернатору и
записку, говорит, предоставь ему от меня". Записочку, ваше
превосходительство, предоставить приказано.
Проговоря это, суфлер модно подал небольшое письмецо и, сделав
несколько шагов назад, принял ту позу, которую обыкновенно принимают, в
чулках и башмаках, театральные лакеи, роли которых он, вероятно, часто
исполнял.
- Что такое? - проговорил между тем Калинович, развертывая письмо.
Там было написано:
"По почерку вы узнаете, кто это пишет. Через несколько дней вы можете
увидеть меня на вашей сцене - и, бога ради, не обнаружьте ни словом, ни
взглядом, что вы меня знаете; иначе я не выдержу себя; но если хотите меня
видеть, то приезжайте послезавтра в какой-то ваш глухой переулок, где я
остановлюсь в доме Коркина. О, как я хочу сказать вам многое, многое!..
Ваша..."
При чтении этих строк лицо Калиновича загорелось радостью. Письмо это
было от Настеньки. Десять лет он не имел о ней ни слуху ни духу, не
переставая почти никогда думать о ней, и через десять лет, наконец, снова
откликнулась эта женщина, питавшая к нему какую-то собачью привязанность.
- Что ж, скажи: госпожа Минаева у вас в труппе и будет здесь играть всю
зиму? - спросил он каким-то смешным от внутреннего волнения тоном.
- Точно так, ваше превосходительство! - отвечал модно суфлер. - Будет
публика довольна, собственно, через них, - надеемся на то! - прибавил он.
- И хорошая, значит, она актриса? - проговорил Калинович. Голос его
перехватывался.
Суфлер усмехнулся этому вопросу.
- Актриса такая, ваше превосходительство, что понимай только умеючи, -
отвечал он с каким-то умилением. - Хоть бы теперь про себя мне сказать:
человек я маленький! Значит, все равно, что свинья, бесчувственный, и то без
слез не могу быть, когда оне играть изволят; слов моих лишаюсь суфлировать
по тому самому, что все это у них на чувствах идет; а теперь, хоть бы в
Калуге, на пробных спектаклях публика тоже была все офицеры, народ буйный,
ветреный, но и те горести сердца своего ощутили и навзрыд плакали... Самим
богом уж, видно, им на то особливое дарование дано за их, может быть,
ангельскую добрую душу, которой и пределов, кажется, нет.
Проговоря это, Михеич заметил, что вице-губернатор в каждое слово его
как бы впивается, и потому, еще более расчувствовавшись, снова
распространился.
- Хоть бы теперь, ваше превосходительство, опять мне самого себя взять:
сколько я ихними милостями взыскан - так и сказать того не мог
объятия.
Калинович между тем, как остался, взявшись за спинку кресла, так и
стоял, не изменяя своего положения.
"Все меня проклинают, все меня ненавидят, и за что?" - проговорил он с
ироническою улыбкою и потом, как бы желая задушить внутреннюю муку, хотел
чем-нибудь заняться и позвонил.
Вошел тот же лакей.
- Там какой-то человек стоит на лестнице. Позови его сюда! - проговорил
Калинович.
Пальто явилось.
- Кто ты такой? - спросил довольно строго вице-губернатор.
- Суфлер, ваше превосходительство, - отвечало пальто. - Так как труппа
наша имеет прибыть сюда, и госпожа Минаева, первая, значит, наша
драматическая актриса, стали мне говорить. "Ты теперь, говорит, Михеич,
едешь ранее нашего, явись, значит, прямо к господину вице-губернатору и
записку, говорит, предоставь ему от меня". Записочку, ваше
превосходительство, предоставить приказано.
Проговоря это, суфлер модно подал небольшое письмецо и, сделав
несколько шагов назад, принял ту позу, которую обыкновенно принимают, в
чулках и башмаках, театральные лакеи, роли которых он, вероятно, часто
исполнял.
- Что такое? - проговорил между тем Калинович, развертывая письмо.
Там было написано:
"По почерку вы узнаете, кто это пишет. Через несколько дней вы можете
увидеть меня на вашей сцене - и, бога ради, не обнаружьте ни словом, ни
взглядом, что вы меня знаете; иначе я не выдержу себя; но если хотите меня
видеть, то приезжайте послезавтра в какой-то ваш глухой переулок, где я
остановлюсь в доме Коркина. О, как я хочу сказать вам многое, многое!..
Ваша..."
При чтении этих строк лицо Калиновича загорелось радостью. Письмо это
было от Настеньки. Десять лет он не имел о ней ни слуху ни духу, не
переставая почти никогда думать о ней, и через десять лет, наконец, снова
откликнулась эта женщина, питавшая к нему какую-то собачью привязанность.
- Что ж, скажи: госпожа Минаева у вас в труппе и будет здесь играть всю
зиму? - спросил он каким-то смешным от внутреннего волнения тоном.
- Точно так, ваше превосходительство! - отвечал модно суфлер. - Будет
публика довольна, собственно, через них, - надеемся на то! - прибавил он.
- И хорошая, значит, она актриса? - проговорил Калинович. Голос его
перехватывался.
Суфлер усмехнулся этому вопросу.
- Актриса такая, ваше превосходительство, что понимай только умеючи, -
отвечал он с каким-то умилением. - Хоть бы теперь про себя мне сказать:
человек я маленький! Значит, все равно, что свинья, бесчувственный, и то без
слез не могу быть, когда оне играть изволят; слов моих лишаюсь суфлировать
по тому самому, что все это у них на чувствах идет; а теперь, хоть бы в
Калуге, на пробных спектаклях публика тоже была все офицеры, народ буйный,
ветреный, но и те горести сердца своего ощутили и навзрыд плакали... Самим
богом уж, видно, им на то особливое дарование дано за их, может быть,
ангельскую добрую душу, которой и пределов, кажется, нет.
Проговоря это, Михеич заметил, что вице-губернатор в каждое слово его
как бы впивается, и потому, еще более расчувствовавшись, снова
распространился.
- Хоть бы теперь, ваше превосходительство, опять мне самого себя взять:
сколько я ихними милостями взыскан - так и сказать того не мог