ь княгини перешла,
говорят, в какой-то идиотизм. Лечивший ее доктор положительно опасался за ее
умственные способности; ко всему этому толстый Четвериков выкинул такую
штуку, в которой выразилась вся его торговая душа. Едва только узнал он о
постигшем несчастии тестя, как тотчас же ускакал в Сибирь, чтоб отклонить от
себя всякое подозрение на участие в этом деле и бросил даже свою бедную
жену, не хотевшую, конечно, оставить отца в подобном положении. Про
Калиновича и говорить уж нечего, каким чудовищем казался он дамам.
- Ведь, согласитесь, он бы недурен был собою, но всегда у него в лице
было что-то инквизиторское! - говорили они почти открыто.
Как бы подлаживаясь к этому всеобщему страху и печальному настроению
общества, наступила туманная, сырая осень. Вечера сделались бесконечны. В
один из них порывисто дул по улицам холодный, с изморозью, ветер. Фонари
едва мерцали в темноте. Хоть бы человек прошел, хоть бы экипаж проехал; и
среди этой тишины все очень хорошо знали, что, не останавливаясь,
производится страшное следствие в полицейском склепе, куда жандармы то
привозили, то отвозили различные лица, прикосновенные к делу. В настоящий
час сам вице-губернатор присутствовал при допросе старого энского
почтмейстера, на днях только еще взятого и привезенного в губернский город.
Молча и крупными буквами, как видели писцы, писал старик свои ответы, но что
именно - неизвестно.
В вице-губернаторской квартире тоже было мрачно и пустынно. Огонек
светился только в огромной официантской, где дремал швейцар и с полчаса уже
дожидался какой-то господин в оборванном пальто. На другом конце дома падал
на мостовую свет из наугольной и единственной комнаты, где Полина, никуда не
выезжавшая в последнее время, проводила целые дни. Поступок мужа ее против
родственника и друга дома, конечно, не мог быть ей приятен. В этот раз,
впрочем, она была не одна: у ней сидела m-me Четверикова, и, боже мой, как
изменились в последнее время обе дамы! Вице-губернаторша была совсем уж
старуха; и смолоду болезненное лицо Полины теперь, как на трупе, обвалилось;
на исхудалых пальцах ее едва держались, хлябая, несколько дорогих колец.
Ясно было, что семейная жизнь, и когда-то не много давшая ей радости,
доканывала ее теперь окончательно. M-me Четверикова, этот недавний еще
цветок красоты и свежести, была тоже немного лучше: бледный, матовый отлив
был на ее щеках вместо роз; веки прекрасных глаз опухли от слез; хоть бы
брошка, хоть бы светлая булавка была видна в ее костюме. Вместо цветных и
блестящих платьев из дама{402}, на ней был надет простой черный шелковый
капот. Роскошная коса ее, едва свернутая, была кое-как приколота шпильками.
Ей ли, дочери преступника, было иначе одеваться? По беспристрастию историка,
я должен сказать, что в этой светской даме, до сих пор не обнаружившей пред
нами никаких человеческих чувств, как бы сразу откликнулась горячая и нежная
душа женщины. Понятно стало, что она для отца готова на все, что он
единственный идеал ее, как мужчина, ее любовь, ее счастье... Князь умел
воспитывать в свою пользу детей, как вообще умеют это делать практические
люди.
С полчаса, я думаю, сидели обе дамы молча. У каждой из них так много
наболело на душе, что говорить даже было тошно, и они только перекидывались
фразами.
- Ты когда его видела? - спросила
говорят, в какой-то идиотизм. Лечивший ее доктор положительно опасался за ее
умственные способности; ко всему этому толстый Четвериков выкинул такую
штуку, в которой выразилась вся его торговая душа. Едва только узнал он о
постигшем несчастии тестя, как тотчас же ускакал в Сибирь, чтоб отклонить от
себя всякое подозрение на участие в этом деле и бросил даже свою бедную
жену, не хотевшую, конечно, оставить отца в подобном положении. Про
Калиновича и говорить уж нечего, каким чудовищем казался он дамам.
- Ведь, согласитесь, он бы недурен был собою, но всегда у него в лице
было что-то инквизиторское! - говорили они почти открыто.
Как бы подлаживаясь к этому всеобщему страху и печальному настроению
общества, наступила туманная, сырая осень. Вечера сделались бесконечны. В
один из них порывисто дул по улицам холодный, с изморозью, ветер. Фонари
едва мерцали в темноте. Хоть бы человек прошел, хоть бы экипаж проехал; и
среди этой тишины все очень хорошо знали, что, не останавливаясь,
производится страшное следствие в полицейском склепе, куда жандармы то
привозили, то отвозили различные лица, прикосновенные к делу. В настоящий
час сам вице-губернатор присутствовал при допросе старого энского
почтмейстера, на днях только еще взятого и привезенного в губернский город.
Молча и крупными буквами, как видели писцы, писал старик свои ответы, но что
именно - неизвестно.
В вице-губернаторской квартире тоже было мрачно и пустынно. Огонек
светился только в огромной официантской, где дремал швейцар и с полчаса уже
дожидался какой-то господин в оборванном пальто. На другом конце дома падал
на мостовую свет из наугольной и единственной комнаты, где Полина, никуда не
выезжавшая в последнее время, проводила целые дни. Поступок мужа ее против
родственника и друга дома, конечно, не мог быть ей приятен. В этот раз,
впрочем, она была не одна: у ней сидела m-me Четверикова, и, боже мой, как
изменились в последнее время обе дамы! Вице-губернаторша была совсем уж
старуха; и смолоду болезненное лицо Полины теперь, как на трупе, обвалилось;
на исхудалых пальцах ее едва держались, хлябая, несколько дорогих колец.
Ясно было, что семейная жизнь, и когда-то не много давшая ей радости,
доканывала ее теперь окончательно. M-me Четверикова, этот недавний еще
цветок красоты и свежести, была тоже немного лучше: бледный, матовый отлив
был на ее щеках вместо роз; веки прекрасных глаз опухли от слез; хоть бы
брошка, хоть бы светлая булавка была видна в ее костюме. Вместо цветных и
блестящих платьев из дама{402}, на ней был надет простой черный шелковый
капот. Роскошная коса ее, едва свернутая, была кое-как приколота шпильками.
Ей ли, дочери преступника, было иначе одеваться? По беспристрастию историка,
я должен сказать, что в этой светской даме, до сих пор не обнаружившей пред
нами никаких человеческих чувств, как бы сразу откликнулась горячая и нежная
душа женщины. Понятно стало, что она для отца готова на все, что он
единственный идеал ее, как мужчина, ее любовь, ее счастье... Князь умел
воспитывать в свою пользу детей, как вообще умеют это делать практические
люди.
С полчаса, я думаю, сидели обе дамы молча. У каждой из них так много
наболело на душе, что говорить даже было тошно, и они только перекидывались
фразами.
- Ты когда его видела? - спросила