ет ли каких-нибудь приказаний, ваше превосходительство? -
проговорил он, опять приложив руку к виску.
- Никаких... Какие же могут быть приказания?.. Ступайте... Очень вам
благодарен за беспокойство... Никаких... - повторил старик раздраженным
голосом, и полицеймейстер уехал.
- Дурак!.. - повторил ему вслед губернатор. - Приедет из Петербурга
какой-нибудь там чиновник - переполошится, скачет... ужасный болван! -
присовокупил он полушутливым тоном, но не мог скрыть беспокойства и, не
дождавшись ужина, уехал.
Вскоре после того разнесся слух, что надворный советник Куропилов не
являлся даже к губернатору и, повидавшись с одним только вице-губернатором,
ускакал в именье Язвина, где начал, говорят, раскапывать всю подноготную.
Приближенные губернатора объявили потом, что старик вынужденным находится
сам ехать в Петербург. При этом известии умы сильно взволновались.
Дворянство в первом же клубе решило дать ему обед.
- Обед, господа, чтоб показать этому молокососу! - говорили некоторые.
- Обед! - повторили почти все в один голос.
Но тут сейчас же возник вопрос: приглашать ли вице-губернатора к
подписке или нет? Поглупей и немного уж выпившие кричали: "Нет, не нужно!..
К черту его!.." Но более благоразумные недоумевали. К счастию, в это время
приехал князь и решил:
- Какое мы право имеем выкидывать его из нашего общества? Он человек
вежливый... приличный... он дворянин... здешний помещик, наконец... Хочет
подписаться - прекрасно, не хочет - его дело.
- Его дело! - подтвердили благоразумные.
Председатель казенной палаты, как старшина-хозяин, должен был
предложить Калиновичу подписной лист. Он нарочно для этого приехал к нему в
первый праздничный день как бы с визитом.
- Старику, нашему губернатору, обед затевается. Угодно вам участвовать?
- говорил он не совсем твердым голосом.
- А! Обед, и обед, вероятно, будет очень хороший. Я люблю хорошие
обеды. Очень рад! - ответил тот и сейчас же подписался.
Видимо, что в этой фразе он ввернул штучку, поясненную потом еще более
в самый обед, на который он не приехал, а прислал на имя старшины-хозяина
записку, изъявляя в ней искреннее соболезнование, что по случившейся
маленькой болезни не может с обществом разделить приятного удовольствия
кушать мерных стерлядей и грецкими орехами откормленных индеек; значит, он
сожалел только об обеде, а не о том, что не присутствовал на почетном
прощальном митинге начальнику губернии. Выходка эта возбудила еще более
любви и уважения к губернатору. Тотчас же после портера начались излияния
чувств перед ним. Советник контрольного отделения, ни на одном официальном
обеде не могший сообразить, что там всегда очень много подается вина,
обыкновенно напивался еще за закуской. В этот раз он тоже, давно уже
готовый, вдруг встал и притащился к губернаторскому креслу.
- Я, ваше превосходительство, уж пьян; извини! - забормотал он. - Когда
тебя министр спрашивал, какой такой у тебя контролер, ты что написал? Я
знаю, что написал, и выходит: ты жив - и я жив, ты умер - я умер! Ну и я
пьян, извини меня, а ручку дай поцеловать, виноват!
- Ничего, ничего, - говорил губернатор, не давая руки, которую советник
старался было поймать.
Вставши в это время на ноги, председатель казенной палаты прекратил эту
сцену. Он кивнул головой
проговорил он, опять приложив руку к виску.
- Никаких... Какие же могут быть приказания?.. Ступайте... Очень вам
благодарен за беспокойство... Никаких... - повторил старик раздраженным
голосом, и полицеймейстер уехал.
- Дурак!.. - повторил ему вслед губернатор. - Приедет из Петербурга
какой-нибудь там чиновник - переполошится, скачет... ужасный болван! -
присовокупил он полушутливым тоном, но не мог скрыть беспокойства и, не
дождавшись ужина, уехал.
Вскоре после того разнесся слух, что надворный советник Куропилов не
являлся даже к губернатору и, повидавшись с одним только вице-губернатором,
ускакал в именье Язвина, где начал, говорят, раскапывать всю подноготную.
Приближенные губернатора объявили потом, что старик вынужденным находится
сам ехать в Петербург. При этом известии умы сильно взволновались.
Дворянство в первом же клубе решило дать ему обед.
- Обед, господа, чтоб показать этому молокососу! - говорили некоторые.
- Обед! - повторили почти все в один голос.
Но тут сейчас же возник вопрос: приглашать ли вице-губернатора к
подписке или нет? Поглупей и немного уж выпившие кричали: "Нет, не нужно!..
К черту его!.." Но более благоразумные недоумевали. К счастию, в это время
приехал князь и решил:
- Какое мы право имеем выкидывать его из нашего общества? Он человек
вежливый... приличный... он дворянин... здешний помещик, наконец... Хочет
подписаться - прекрасно, не хочет - его дело.
- Его дело! - подтвердили благоразумные.
Председатель казенной палаты, как старшина-хозяин, должен был
предложить Калиновичу подписной лист. Он нарочно для этого приехал к нему в
первый праздничный день как бы с визитом.
- Старику, нашему губернатору, обед затевается. Угодно вам участвовать?
- говорил он не совсем твердым голосом.
- А! Обед, и обед, вероятно, будет очень хороший. Я люблю хорошие
обеды. Очень рад! - ответил тот и сейчас же подписался.
Видимо, что в этой фразе он ввернул штучку, поясненную потом еще более
в самый обед, на который он не приехал, а прислал на имя старшины-хозяина
записку, изъявляя в ней искреннее соболезнование, что по случившейся
маленькой болезни не может с обществом разделить приятного удовольствия
кушать мерных стерлядей и грецкими орехами откормленных индеек; значит, он
сожалел только об обеде, а не о том, что не присутствовал на почетном
прощальном митинге начальнику губернии. Выходка эта возбудила еще более
любви и уважения к губернатору. Тотчас же после портера начались излияния
чувств перед ним. Советник контрольного отделения, ни на одном официальном
обеде не могший сообразить, что там всегда очень много подается вина,
обыкновенно напивался еще за закуской. В этот раз он тоже, давно уже
готовый, вдруг встал и притащился к губернаторскому креслу.
- Я, ваше превосходительство, уж пьян; извини! - забормотал он. - Когда
тебя министр спрашивал, какой такой у тебя контролер, ты что написал? Я
знаю, что написал, и выходит: ты жив - и я жив, ты умер - я умер! Ну и я
пьян, извини меня, а ручку дай поцеловать, виноват!
- Ничего, ничего, - говорил губернатор, не давая руки, которую советник
старался было поймать.
Вставши в это время на ноги, председатель казенной палаты прекратил эту
сцену. Он кивнул головой