распоряжавшемуся обедом чиновнику особых поручений,
и тот отвел контролера на его стул предаваться умилению и договаривать свою
благодарность, сам же председатель приготовлялся сказать короткий, но
приличный спич. Прежде всего, впрочем, должно объяснить, что рядом с
губернатором по правую руку сидел один старикашка, генерал фон Вейден,
ничтожное, мизерное существо: он обыкновенно стращал уездных чиновников
своей дружбой с губернатором, перед которым, в свою очередь, унижался до
подлости, и теперь с сокрушенным сердцем приехал проводить своего друга и
благодетеля. По левую сторону помешался некто Каламский, предводитель
дворянства, служивший в военной службе только до подпоручика и потому
никогда не воображавший, чтоб какой-нибудь генерал обратил на него
человеческое внимание, но с поступлением в предводители, обласканный
губернатором, почувствовал к нему какую-то фанатическую любовь. Заслышав об
отъезде его, он в два дня проскакал пятьсот верст и все-таки поспел к обеду.
Оба эти лица послужили прекрасными сюжетами для оратора.
- Ни лета одного, - начал он, указывая на старика-генерала, - ни
расстояния для другого, - продолжал, указав на предводителя, - ничто не
помешало им выразить те чувства, которые питаем все мы. Радуемся этой
минуте, что ты с нами, и сожалеем, что эта минута не может продолжиться всю
жизнь, и завидуем счастливцу Петербургу, который примет тебя в лоно свое.
- Ура! - воскликнула со всех сторон толпа с поднятием бокалов.
Губернатор, встав на ноги, растерялся от умиления.
- Господа! На все это я могу ответить только драгоценным для нас
изречением: "Разумейте, языцы, яко с нами бог!" - бухнул он ни к селу ни к
городу.
- С нами бог! - повторила за ним восторженная толпа.
Старик заплакал, и следовавшее затем одушевление превышало всякую меру
описаний. После обеда его качали на руках. Окончательно умиленный, он стал
требовать шампанского: сам пил и непременно заставлял всех пить; бросил
музыкантам, во все время игравшим туш, пятьдесят рублей серебром и, наконец,
сев в возок, пожелал, чтоб все подходили и целовали его выставленное в
окошечко лицо...
V
Скажите, где и когда толпа не была лжива, клятвопреступна и изменчива?
Едва только пришло известие, что старику-губернатору в Петербурге плохо, а
Калинович, напротив, произведен был в статские советники; едва только
распространилось это в обществе, как губернаторша почти всеми была
оставлена. Уединенно пришлось ей сидеть в своем замкоподобном губернаторском
доме, и общественное мнение явно уже склонилось в пользу их врага, и
началось это с Полины, которая вдруг, ни с того ни с сего, найдена была
превосходнейшей женщиной, на том основании, что при таком состоянии,
нестарая еще женщина, она решительно не рядится, не хочет жить в свете, а
всю себя посвятила семейству; но что, собственно, делает она в этой семейной
жизни - никто этого не знал, и даже поговаривали, что вряд ли она согласно
живет с мужем, но хвалили потому только, что надобно же было за что-нибудь
похвалить.
Калиновича тоже стали понимать иначе: очень хорошо увидели, что он
человек с характером и с большим, должно быть, весом в Петербурге. Первый
изменил мнение в его пользу председатель казенной палаты, некогда военный
ге
и тот отвел контролера на его стул предаваться умилению и договаривать свою
благодарность, сам же председатель приготовлялся сказать короткий, но
приличный спич. Прежде всего, впрочем, должно объяснить, что рядом с
губернатором по правую руку сидел один старикашка, генерал фон Вейден,
ничтожное, мизерное существо: он обыкновенно стращал уездных чиновников
своей дружбой с губернатором, перед которым, в свою очередь, унижался до
подлости, и теперь с сокрушенным сердцем приехал проводить своего друга и
благодетеля. По левую сторону помешался некто Каламский, предводитель
дворянства, служивший в военной службе только до подпоручика и потому
никогда не воображавший, чтоб какой-нибудь генерал обратил на него
человеческое внимание, но с поступлением в предводители, обласканный
губернатором, почувствовал к нему какую-то фанатическую любовь. Заслышав об
отъезде его, он в два дня проскакал пятьсот верст и все-таки поспел к обеду.
Оба эти лица послужили прекрасными сюжетами для оратора.
- Ни лета одного, - начал он, указывая на старика-генерала, - ни
расстояния для другого, - продолжал, указав на предводителя, - ничто не
помешало им выразить те чувства, которые питаем все мы. Радуемся этой
минуте, что ты с нами, и сожалеем, что эта минута не может продолжиться всю
жизнь, и завидуем счастливцу Петербургу, который примет тебя в лоно свое.
- Ура! - воскликнула со всех сторон толпа с поднятием бокалов.
Губернатор, встав на ноги, растерялся от умиления.
- Господа! На все это я могу ответить только драгоценным для нас
изречением: "Разумейте, языцы, яко с нами бог!" - бухнул он ни к селу ни к
городу.
- С нами бог! - повторила за ним восторженная толпа.
Старик заплакал, и следовавшее затем одушевление превышало всякую меру
описаний. После обеда его качали на руках. Окончательно умиленный, он стал
требовать шампанского: сам пил и непременно заставлял всех пить; бросил
музыкантам, во все время игравшим туш, пятьдесят рублей серебром и, наконец,
сев в возок, пожелал, чтоб все подходили и целовали его выставленное в
окошечко лицо...
V
Скажите, где и когда толпа не была лжива, клятвопреступна и изменчива?
Едва только пришло известие, что старику-губернатору в Петербурге плохо, а
Калинович, напротив, произведен был в статские советники; едва только
распространилось это в обществе, как губернаторша почти всеми была
оставлена. Уединенно пришлось ей сидеть в своем замкоподобном губернаторском
доме, и общественное мнение явно уже склонилось в пользу их врага, и
началось это с Полины, которая вдруг, ни с того ни с сего, найдена была
превосходнейшей женщиной, на том основании, что при таком состоянии,
нестарая еще женщина, она решительно не рядится, не хочет жить в свете, а
всю себя посвятила семейству; но что, собственно, делает она в этой семейной
жизни - никто этого не знал, и даже поговаривали, что вряд ли она согласно
живет с мужем, но хвалили потому только, что надобно же было за что-нибудь
похвалить.
Калиновича тоже стали понимать иначе: очень хорошо увидели, что он
человек с характером и с большим, должно быть, весом в Петербурге. Первый
изменил мнение в его пользу председатель казенной палаты, некогда военный
ге