этих словах скупой и жадный Четвериков!
- Ведь откуп, Яков Васильич, никаких на этакие случаи не имеет
экстраординарных сумм, - проговорил он краснея.
Калинович вышел из себя.
- Я знать, сударь, не хочу, имеете ли вы такие суммы или нет! -
вскрикнул он. - Вы стыдились бы говорить это! Вся губерния, я думаю, знает,
что у вас сундуки трещат от последних грошей, которые отдает вам бедный
мужик и оборванный чиновник. Хоть бы четыре процента вы, устыдившись,
возвратили с вашего грабежа обществу. Вот клянусь вам спасителем, -
продолжал вице-губернатор, окончательно разгорячившись и показывая на образ,
- что если вы не дадите мне... теперь уж не десять, а пятнадцать тысяч,
когда заартачились, если не пожертвуете этой суммой, то каждое воскресенье,
каждый праздник я велю во всей губернии запирать кабаки во время обедни и
при малейшем намеке на участие ваших целовальников в воровстве и буйствах
буду держать их в острогах по целым годам!
Струсивший толстяк развел только руками.
- Сломить меня не думайте, как сделали это с прежним вице-губернатором!
- продолжал Калинович, колотя пальцем по столу. - Меня там знают и вам не
выдадут; а я, с своей стороны, нарочно останусь здесь, чтоб не дать вам
пикнуть, дохнуть... Понимаете ли вы теперь всю мою нравственную ненависть к
вашим проделкам? - заключил он, колотя себя в грудь.
Толстяк окончательно растерялся.
- Mais, mon cher, je vous prie, ne vous emportez pas...* - забормотал
он, - я могу эти деньги, если хотите, сегодня же доставить.
______________
* Но, дорогой мой, прошу вас, не горячитесь так... (франц.).
- Сделайте одолжение, а завтра же будет напечатано в газетах и донесено
министру о вашем пожертвовании, - отвечал Калинович. - Вы можете даже не
скрывать, что я насильно и с угрозами заставил вас это сделать, потому что
все-таки, полагаю, в этом случае будет больше чести мне и меньше вам! -
прибавил он с насмешкою, провожая Четверикова.
- О да, конечно! Зачем же это рассказывать? - отвечал тот, стараясь
насильно улыбнуться; но когда сел в экипаж, то лицо его приняло поразительно
грустное выражение.
- Тому старому черту отдано за год, и этот требует еще пятнадцать
тысяч, тьфу ты подлость! - прошепелявил он своими жирными, отвислыми губами.
От управляющего губернией был послан между тем жандарм за начальником
арестантской роты, и через какие-нибудь полчаса в приемной зале уж стоял
навытяжке и в полной форме дослужившийся из сдаточных капитан Тимков,
который, несмотря на то, что владел замечательно твердым характером и столь
мало подвижным лицом, что как будто бы оно обтянуто было лубом, а не кожей
человеческой, несмотря на все это, в настоящие минуты, сам еще не зная,
зачем его призвали, был бледен до такой степени, что молодой чиновник,
привезенный вице-губернатором из Петербурга и теперь зачисленный в штат
губернского правления, подошел к нему и, насмешливо зевая, спросил:
- Что вы такие? Не больны ли?
- Никак нет-с... - отвечал капитан дрожащими губами.
Калинович, наконец, вышел из кабинета и, хоть в зале было несколько
человек других чиновников, прямо подошел к капитану.
- Послушайте, - начал он, - чтоб прекратить ваши плутни с несчастными
арестантами, которых вы употребляете в свою пользу и посылаете на бесплатную
работу к разным господам..
- Ведь откуп, Яков Васильич, никаких на этакие случаи не имеет
экстраординарных сумм, - проговорил он краснея.
Калинович вышел из себя.
- Я знать, сударь, не хочу, имеете ли вы такие суммы или нет! -
вскрикнул он. - Вы стыдились бы говорить это! Вся губерния, я думаю, знает,
что у вас сундуки трещат от последних грошей, которые отдает вам бедный
мужик и оборванный чиновник. Хоть бы четыре процента вы, устыдившись,
возвратили с вашего грабежа обществу. Вот клянусь вам спасителем, -
продолжал вице-губернатор, окончательно разгорячившись и показывая на образ,
- что если вы не дадите мне... теперь уж не десять, а пятнадцать тысяч,
когда заартачились, если не пожертвуете этой суммой, то каждое воскресенье,
каждый праздник я велю во всей губернии запирать кабаки во время обедни и
при малейшем намеке на участие ваших целовальников в воровстве и буйствах
буду держать их в острогах по целым годам!
Струсивший толстяк развел только руками.
- Сломить меня не думайте, как сделали это с прежним вице-губернатором!
- продолжал Калинович, колотя пальцем по столу. - Меня там знают и вам не
выдадут; а я, с своей стороны, нарочно останусь здесь, чтоб не дать вам
пикнуть, дохнуть... Понимаете ли вы теперь всю мою нравственную ненависть к
вашим проделкам? - заключил он, колотя себя в грудь.
Толстяк окончательно растерялся.
- Mais, mon cher, je vous prie, ne vous emportez pas...* - забормотал
он, - я могу эти деньги, если хотите, сегодня же доставить.
______________
* Но, дорогой мой, прошу вас, не горячитесь так... (франц.).
- Сделайте одолжение, а завтра же будет напечатано в газетах и донесено
министру о вашем пожертвовании, - отвечал Калинович. - Вы можете даже не
скрывать, что я насильно и с угрозами заставил вас это сделать, потому что
все-таки, полагаю, в этом случае будет больше чести мне и меньше вам! -
прибавил он с насмешкою, провожая Четверикова.
- О да, конечно! Зачем же это рассказывать? - отвечал тот, стараясь
насильно улыбнуться; но когда сел в экипаж, то лицо его приняло поразительно
грустное выражение.
- Тому старому черту отдано за год, и этот требует еще пятнадцать
тысяч, тьфу ты подлость! - прошепелявил он своими жирными, отвислыми губами.
От управляющего губернией был послан между тем жандарм за начальником
арестантской роты, и через какие-нибудь полчаса в приемной зале уж стоял
навытяжке и в полной форме дослужившийся из сдаточных капитан Тимков,
который, несмотря на то, что владел замечательно твердым характером и столь
мало подвижным лицом, что как будто бы оно обтянуто было лубом, а не кожей
человеческой, несмотря на все это, в настоящие минуты, сам еще не зная,
зачем его призвали, был бледен до такой степени, что молодой чиновник,
привезенный вице-губернатором из Петербурга и теперь зачисленный в штат
губернского правления, подошел к нему и, насмешливо зевая, спросил:
- Что вы такие? Не больны ли?
- Никак нет-с... - отвечал капитан дрожащими губами.
Калинович, наконец, вышел из кабинета и, хоть в зале было несколько
человек других чиновников, прямо подошел к капитану.
- Послушайте, - начал он, - чтоб прекратить ваши плутни с несчастными
арестантами, которых вы употребляете в свою пользу и посылаете на бесплатную
работу к разным господам..