нерал, только два года назад снявший эполеты и до сих пор еще сохранивший
чрезвычайно благородную наружность; но, несмотря на все это, он до того
унизился, что приехал к статскому советнику и стал просить у него извинения
за участие в обеде губернатору, ссылаясь на дворянство, которое будто бы
принудило ею к тому как старшину-хозяина. Секретарь Экзархатов, бывший
свидетель этой сцены и очень уж, кажется, скромный человек, не утерпел и,
пришедши в правление, рассказал, как председатель прижимал руку к сердцу,
возводил глаза к небу и уверял совершенно тоном гоголевского городничего,
что он сделал это "по неопытности, по одной только неопытности", так что
вице-губернатору, заметно, сделалось гадко его слушать.
- О чем же, ваше превосходительство, вы беспокоитесь? Для меня,
ей-богу, все равно, - сказал он с досадою и презрением; но медному лбу
председателя было решительно нипочем это замечание, и он продолжал свое.
- Как у них эта способность подличать насчет всего развита, так уму
невообразимо! - заключил Экзархатов, и вся канцелярия засмеялась.
Второй человек, ставший под знамена Калиновича, был князь.
- Нельзя... нельзя... нечего старику было спорить и фордыбачить... надо
было покориться.
В продолжение всего моего романа читатель видел, что я нигде не льстил
моему герою, а, напротив, все нравственные недостатки его старался
представить в усиленно ярком виде, но в настоящем случае не могу себе
позволить пройти молчанием того, что в избранной им служебной деятельности
он является замечательно деятельным и, пожалуй, даже полезным
человеком{388}. Князь, бывший умней и образованней всего остального
общества, лучше других понимал, откуда дует ветер, Калинович мог
действительно быть назван представителем той молодой администрации, которая
в его время заметно уже начинала пробиваться сквозь толстую кору прежних
подьяческих плутней. Молодой вице-губернатор, еще на университетских
скамейках, по устройству собственного сердца своего, чувствовал всегда
большую симпатию к проведению бесстрастной идеи государства, с возможным
отпором всех домогательств сословных и частных. В управлении были приняты им
те же основания. Дело началось с городских голов, которые все очень любят
торговать и плутовать себе в карман и терпеть не могут служить для общества.
Вице-губернатор всех их вызвал к себе и объявил, что если они не станут
заниматься думскими делами и не увеличат городских доходов, то выговоров он
не будет делать, а перепечатает их лавки, фабрики, заводы и целый год не
даст им ни продать, ни купить на грош, и что простотой и незнанием они не
смели бы отговариваться, потому что каждый из них такой умный плут, что все
знает. Как из парной бани, вышли от него головы и в ту же ночь поскакали на
почтовых в свои городки, наняли на свой счет писцов в думы и ратуши и
откопали такие оброчные статьи, о которых и помину прежде не было.
Откуп тоже не ушел. Не стесняясь личным знакомством и некоторым
родством с толстым Четвериковым, Калинович пригласил его к себе и объяснил,
что, так как дела его в очень хорошем положении, то не угодно ли будет ему
хоть несколько расплатиться с обществом, от которого он миллионы наживает, и
пожертвовать тысяч десять серебром на украшение города. Можно себе
представить, что почувствовал при
чрезвычайно благородную наружность; но, несмотря на все это, он до того
унизился, что приехал к статскому советнику и стал просить у него извинения
за участие в обеде губернатору, ссылаясь на дворянство, которое будто бы
принудило ею к тому как старшину-хозяина. Секретарь Экзархатов, бывший
свидетель этой сцены и очень уж, кажется, скромный человек, не утерпел и,
пришедши в правление, рассказал, как председатель прижимал руку к сердцу,
возводил глаза к небу и уверял совершенно тоном гоголевского городничего,
что он сделал это "по неопытности, по одной только неопытности", так что
вице-губернатору, заметно, сделалось гадко его слушать.
- О чем же, ваше превосходительство, вы беспокоитесь? Для меня,
ей-богу, все равно, - сказал он с досадою и презрением; но медному лбу
председателя было решительно нипочем это замечание, и он продолжал свое.
- Как у них эта способность подличать насчет всего развита, так уму
невообразимо! - заключил Экзархатов, и вся канцелярия засмеялась.
Второй человек, ставший под знамена Калиновича, был князь.
- Нельзя... нельзя... нечего старику было спорить и фордыбачить... надо
было покориться.
В продолжение всего моего романа читатель видел, что я нигде не льстил
моему герою, а, напротив, все нравственные недостатки его старался
представить в усиленно ярком виде, но в настоящем случае не могу себе
позволить пройти молчанием того, что в избранной им служебной деятельности
он является замечательно деятельным и, пожалуй, даже полезным
человеком{388}. Князь, бывший умней и образованней всего остального
общества, лучше других понимал, откуда дует ветер, Калинович мог
действительно быть назван представителем той молодой администрации, которая
в его время заметно уже начинала пробиваться сквозь толстую кору прежних
подьяческих плутней. Молодой вице-губернатор, еще на университетских
скамейках, по устройству собственного сердца своего, чувствовал всегда
большую симпатию к проведению бесстрастной идеи государства, с возможным
отпором всех домогательств сословных и частных. В управлении были приняты им
те же основания. Дело началось с городских голов, которые все очень любят
торговать и плутовать себе в карман и терпеть не могут служить для общества.
Вице-губернатор всех их вызвал к себе и объявил, что если они не станут
заниматься думскими делами и не увеличат городских доходов, то выговоров он
не будет делать, а перепечатает их лавки, фабрики, заводы и целый год не
даст им ни продать, ни купить на грош, и что простотой и незнанием они не
смели бы отговариваться, потому что каждый из них такой умный плут, что все
знает. Как из парной бани, вышли от него головы и в ту же ночь поскакали на
почтовых в свои городки, наняли на свой счет писцов в думы и ратуши и
откопали такие оброчные статьи, о которых и помину прежде не было.
Откуп тоже не ушел. Не стесняясь личным знакомством и некоторым
родством с толстым Четвериковым, Калинович пригласил его к себе и объяснил,
что, так как дела его в очень хорошем положении, то не угодно ли будет ему
хоть несколько расплатиться с обществом, от которого он миллионы наживает, и
пожертвовать тысяч десять серебром на украшение города. Можно себе
представить, что почувствовал при