ьшой.
- Это все чиновники; а помещики? - спросил Калинович.
- Помещиков здесь постоянно живущих всего только одна генеральша
Шевалова.
- Богатая?
- С состоянием; по слухам, миллионерка и, надобно сказать, настоящая
генеральша: ее здесь так губернаторшей и зовут.
- Молодая еще женщина?
- Нет, старушка-с, имеет дочь на возрасте - девицу.
- А скажите, пожалуйста, - сказал Калинович после минутного молчания, -
здесь есть извозчики?
- Вы, вероятно, говорите про городских извозчиков, так этаких
совершенно нет, - отвечал Петр Михайлыч, - не для кого, - а потому, в силу
правила политической экономии, которое и вы, вероятно, знаете: нет
потребителей, нет и производителей.
Калинович призадумался.
- Это немного досадно: я думал сегодня сделать несколько визитов, -
проговорил он.
- А если думали, так о чем же вам и беспокоиться? - возразил Петр
Михайлыч. - Позвольте мне, для первого знакомства, предложить мою колесницу.
Лошадь у меня прекрасная, дрожки тоже, хоть и не модного фасона, но хорошие.
У меня здесь многие помещики, приезжая в город, берут.
- Вы меня много обяжете; но мне совестно...
- Что тут за совесть? Чем богаты, тем и рады.
- Благодарю вас.
- А я вас благодарю; только тут, милостивый государь, у меня есть одно
маленькое условие: кто моего коня берет, тот должен у меня хлеба-соли
откушать, обедать: это плата за провоз.
- Самая приятная плата, - отвечал с улыбкою Калинович, - только я
боюсь, чтоб мне не задержать вас.
- Располагайте вашим временем, как вам угодно, - отвечал Петр Михайлыч,
вставая. - До приятного свиданья, - прибавил он, расшаркиваясь.
Калинович подал ему всю руку и вежливо проводил до самых дверей.
Всю дорогу старик шел задумчивее обыкновенного и по временам восклицал:
- Эх-ма, молодежь, молодежь! Ума у вас, может быть, и больше против
нас, стариков, да сердца мало! - прибавил он, всходя на крыльцо, и тотчас,
по обыкновению, предуведомил о госте к обеду Палагею Евграфовну.
- Знаю уж, - проговорила она и побежала на погреб.
Переодевшись и распорядившись, чтоб ехала к Калиновичу лошадь, Петр
Михайлыч пошел в гостиную к дочери, поцеловал ее, сел и опять задумался.
- Что, папенька, видели нового смотрителя? - спросила Настенька.
- Видел, милушка, имел счастье познакомиться, - отвечал Петр Михайлыч с
полуулыбкой.
- Молодой?
- Молодой!.. Франт!.. И человек, видно, умный!.. Только, кажется,
горденек немного. Наших молодцов точно губернатор принял: свысока...
Нехорошо... на первый раз ему не делает это чести.
- Что ж такое, если это в нем сознание собственного достоинства?
Учителя ваши точно добрые люди - но и только! - возразила Настенька.
- Какие бы они ни были люди, - возразил, в свою очередь, Петр Михайлыч,
- а все-таки ему не следовало поднимать носа. Гордость есть двух родов: одна
благородная - это желание быть лучшим, желание совершенствоваться; такая
гордость - принадлежность великих людей: она подкрепляет их в трудах, дает
им силу поборать препятствия и достигать своей цели. А эта гордость -
поважничать перед маленьким человеком - тьфу! Плевать я на нее хочу; зачем
она? Это гордость глупая, смешная.
- Зачем же вы звали его обедать, если он гордец? - спросила Настенька.
- А затем, что хочу с ним об учителях поговори
- Это все чиновники; а помещики? - спросил Калинович.
- Помещиков здесь постоянно живущих всего только одна генеральша
Шевалова.
- Богатая?
- С состоянием; по слухам, миллионерка и, надобно сказать, настоящая
генеральша: ее здесь так губернаторшей и зовут.
- Молодая еще женщина?
- Нет, старушка-с, имеет дочь на возрасте - девицу.
- А скажите, пожалуйста, - сказал Калинович после минутного молчания, -
здесь есть извозчики?
- Вы, вероятно, говорите про городских извозчиков, так этаких
совершенно нет, - отвечал Петр Михайлыч, - не для кого, - а потому, в силу
правила политической экономии, которое и вы, вероятно, знаете: нет
потребителей, нет и производителей.
Калинович призадумался.
- Это немного досадно: я думал сегодня сделать несколько визитов, -
проговорил он.
- А если думали, так о чем же вам и беспокоиться? - возразил Петр
Михайлыч. - Позвольте мне, для первого знакомства, предложить мою колесницу.
Лошадь у меня прекрасная, дрожки тоже, хоть и не модного фасона, но хорошие.
У меня здесь многие помещики, приезжая в город, берут.
- Вы меня много обяжете; но мне совестно...
- Что тут за совесть? Чем богаты, тем и рады.
- Благодарю вас.
- А я вас благодарю; только тут, милостивый государь, у меня есть одно
маленькое условие: кто моего коня берет, тот должен у меня хлеба-соли
откушать, обедать: это плата за провоз.
- Самая приятная плата, - отвечал с улыбкою Калинович, - только я
боюсь, чтоб мне не задержать вас.
- Располагайте вашим временем, как вам угодно, - отвечал Петр Михайлыч,
вставая. - До приятного свиданья, - прибавил он, расшаркиваясь.
Калинович подал ему всю руку и вежливо проводил до самых дверей.
Всю дорогу старик шел задумчивее обыкновенного и по временам восклицал:
- Эх-ма, молодежь, молодежь! Ума у вас, может быть, и больше против
нас, стариков, да сердца мало! - прибавил он, всходя на крыльцо, и тотчас,
по обыкновению, предуведомил о госте к обеду Палагею Евграфовну.
- Знаю уж, - проговорила она и побежала на погреб.
Переодевшись и распорядившись, чтоб ехала к Калиновичу лошадь, Петр
Михайлыч пошел в гостиную к дочери, поцеловал ее, сел и опять задумался.
- Что, папенька, видели нового смотрителя? - спросила Настенька.
- Видел, милушка, имел счастье познакомиться, - отвечал Петр Михайлыч с
полуулыбкой.
- Молодой?
- Молодой!.. Франт!.. И человек, видно, умный!.. Только, кажется,
горденек немного. Наших молодцов точно губернатор принял: свысока...
Нехорошо... на первый раз ему не делает это чести.
- Что ж такое, если это в нем сознание собственного достоинства?
Учителя ваши точно добрые люди - но и только! - возразила Настенька.
- Какие бы они ни были люди, - возразил, в свою очередь, Петр Михайлыч,
- а все-таки ему не следовало поднимать носа. Гордость есть двух родов: одна
благородная - это желание быть лучшим, желание совершенствоваться; такая
гордость - принадлежность великих людей: она подкрепляет их в трудах, дает
им силу поборать препятствия и достигать своей цели. А эта гордость -
поважничать перед маленьким человеком - тьфу! Плевать я на нее хочу; зачем
она? Это гордость глупая, смешная.
- Зачем же вы звали его обедать, если он гордец? - спросила Настенька.
- А затем, что хочу с ним об учителях поговори