идцатых, кажется, годах остроумно
предсказывал, что с развитием общества франты высокого полета ни слова уж не
будут говорить. В настоящее время для каждого порядочного человека
достаточно одного молчаливого самоуслаждения, что он находится не
где-нибудь, а в среде сливок человечества...
Герой мой, проговоривший с своею дамою не более десяти слов, был именно
под влиянием этой мысли: он, видя себя собратом этого общества, не без
удовольствия помышлял, что еще месяца три назад только заглядывал с улицы и
видел в окна мелькающими эти восхитительные женские головки и
высокоприличные фигуры мужчин. Приятность этих ощущений в нем была, однако,
уничтожена мгновенно, когда он взглянул в один из углов залы и увидел
господина с бородой, стоявшего по-прежнему у колонны, и около него -
Белавина. Калинович обмер. Половину громадного состояния своего готов он был
в это время отдать, чтоб только не было тут этого обличителя, который мог,
во всеуслышание всей этой великосветской толпы, прокричать ему: ты подлец!
"Тогда как я не подлец, боже мой! Если б только он знал все мои страдания!"
- болезненно думал Калинович, и первое его намерение было во что бы ни стало
подойти к Белавину, открыть ему свое сердце и просить, требовать от него,
чтоб он не презирал его, потому что он не заслуживает этого. С этими мыслями
он подошел и, сколько мог, проговорил развязно:
- Здравствуйте, Михайло Сергеич!
- Здравствуйте, - отвечал тот.
Глубокое презрение послышалось Калиновичу в мягком голосе приятеля. Не
зная, как далее себя держать, он стал около. Белавин осмотрел его с ног до
головы.
- Мне нужно еще возвратить деньги ваши, - проговорил он и вынул из
кармана посланный билет к Настеньке.
Калинович не нашелся ничего более сделать, как взять и торопливо
положить его в карман. Белавин в свою очередь тоже потупился. Ему самому,
видно, совестно было исполнение подобного поручения.
Калинович между тем не отходил и как-то переминался.
- Что же, как же? - говорил он. Но Белавин уж более не обращал на него
внимания и обратился к господину с бородой:
- Вы давеча говорили насчет Чичикова, что он не заслуживает того
нравственного наказания, которому подверг его автор, потому что само
общество не развило в нем понятия о чести; но что тут общество сделает,
когда он сам дрянь человек?
- Оно, может быть, удержало бы его, - проговорил господин с бородой.
- А у нас, напротив, всюду наплыв, чтоб покачнуть человека, - вмешался
скромно Калинович.
- Гм! Наплыв! - произнес с усмешкою Белавин. - Не в наплыве тут дело -
натуришка гадкая! И что такое в подобных людях сознание? Китайская тень,
поставленная сбоку воспитанием, порядочным обществом! Вот он, может быть, и
посмотрит иногда на нее, как будто бы испугается, а природные инстинкты
все-таки возьмут свое. В противном случае можно дойти до ужасного
заключения, что в самом деле совесть - дело условное. Прирожденное человеку
добро всегда непосредственно, помимо воли его выражается. Начиная с самых
развитых до самых варварских обществ, мы видим мучеников чести и добра.
Зрячего слепые не собьют, а он их за собой поведет. А когда этого нет, так и
нечего на зеркало пенять: значит, личико криво! - заключил Белавин с
одушевлением и с свободой человека, привыкшего жить в обществе, отошел и сел
предсказывал, что с развитием общества франты высокого полета ни слова уж не
будут говорить. В настоящее время для каждого порядочного человека
достаточно одного молчаливого самоуслаждения, что он находится не
где-нибудь, а в среде сливок человечества...
Герой мой, проговоривший с своею дамою не более десяти слов, был именно
под влиянием этой мысли: он, видя себя собратом этого общества, не без
удовольствия помышлял, что еще месяца три назад только заглядывал с улицы и
видел в окна мелькающими эти восхитительные женские головки и
высокоприличные фигуры мужчин. Приятность этих ощущений в нем была, однако,
уничтожена мгновенно, когда он взглянул в один из углов залы и увидел
господина с бородой, стоявшего по-прежнему у колонны, и около него -
Белавина. Калинович обмер. Половину громадного состояния своего готов он был
в это время отдать, чтоб только не было тут этого обличителя, который мог,
во всеуслышание всей этой великосветской толпы, прокричать ему: ты подлец!
"Тогда как я не подлец, боже мой! Если б только он знал все мои страдания!"
- болезненно думал Калинович, и первое его намерение было во что бы ни стало
подойти к Белавину, открыть ему свое сердце и просить, требовать от него,
чтоб он не презирал его, потому что он не заслуживает этого. С этими мыслями
он подошел и, сколько мог, проговорил развязно:
- Здравствуйте, Михайло Сергеич!
- Здравствуйте, - отвечал тот.
Глубокое презрение послышалось Калиновичу в мягком голосе приятеля. Не
зная, как далее себя держать, он стал около. Белавин осмотрел его с ног до
головы.
- Мне нужно еще возвратить деньги ваши, - проговорил он и вынул из
кармана посланный билет к Настеньке.
Калинович не нашелся ничего более сделать, как взять и торопливо
положить его в карман. Белавин в свою очередь тоже потупился. Ему самому,
видно, совестно было исполнение подобного поручения.
Калинович между тем не отходил и как-то переминался.
- Что же, как же? - говорил он. Но Белавин уж более не обращал на него
внимания и обратился к господину с бородой:
- Вы давеча говорили насчет Чичикова, что он не заслуживает того
нравственного наказания, которому подверг его автор, потому что само
общество не развило в нем понятия о чести; но что тут общество сделает,
когда он сам дрянь человек?
- Оно, может быть, удержало бы его, - проговорил господин с бородой.
- А у нас, напротив, всюду наплыв, чтоб покачнуть человека, - вмешался
скромно Калинович.
- Гм! Наплыв! - произнес с усмешкою Белавин. - Не в наплыве тут дело -
натуришка гадкая! И что такое в подобных людях сознание? Китайская тень,
поставленная сбоку воспитанием, порядочным обществом! Вот он, может быть, и
посмотрит иногда на нее, как будто бы испугается, а природные инстинкты
все-таки возьмут свое. В противном случае можно дойти до ужасного
заключения, что в самом деле совесть - дело условное. Прирожденное человеку
добро всегда непосредственно, помимо воли его выражается. Начиная с самых
развитых до самых варварских обществ, мы видим мучеников чести и добра.
Зрячего слепые не собьют, а он их за собой поведет. А когда этого нет, так и
нечего на зеркало пенять: значит, личико криво! - заключил Белавин с
одушевлением и с свободой человека, привыкшего жить в обществе, отошел и сел