ы все это перенес, но теперь и тебе,
оставленному при одних только павлиньих перьях, без сознания той силы,
которая некогда заключалась в твоей подписи, и тебе неловко! Ты приехал
почти по необходимости, с единственной целью наблюдать своим орлиным взором
за четырьмя рожденными тобой краснощекими козочками, чтоб сердца их не
заразились вульгарным чувством к какому-нибудь пролетарию. Жму, наконец, с
полным участием руку тебе, мой благодушный юноша, несчастная жертва своей
грозной богини-матери, приславшей тебя сюда искать руки и сердца блестящей
фрейлины, тогда как сердце твое рвется в маленькую квартирку на Пески, где
живет она, сокровище твоей жизни, хотя ты не смеешь и подумать украсить
когда-нибудь ее скромное имя своим благородным гербом. Но еще больше жаль
мне тебя, честный муж, потомок благородного рода: как одиноко стоишь ты с
отуманенной от дел головой, зная, что тут же десятки людей точат на тебя
крамолы за воздвигнутые тобой гонения на разные спокойно существовавшие
пакости... Никому и никому не весело вам, мученикам честолюбия, денег,
утонченного разврата и пустой фланерской жизни!
Часу в двенадцатом, наконец, приехали молодые. Они замедлили
единственно по случаю туалета молодой, которая принялась убирать голову еще
часов с шести, но все, казалось ей, выходило не к лицу. Заставляя несколько
раз перечесывать себя, она бранилась, потом сама начала завиваться,
обожглась щипцами, бросила их парикмахеру в лицо, переменила до пяти
платьев, разорвала башмаки и, наконец, расплакалась. Калинович, еще в первый
раз видевший такой припадок женина характера, вышел из себя.
- Или вы сейчас одевайтесь, или я уеду один! - прикрикнул он таким
тоном, что Полина сочла за лучшее смириться и с затаенным волнением сейчас
же оделась, но только совершенно уж без всякого вкуса. Когда появились они в
зале, хозяйка сейчас же пошла им навстречу.
- А, поздно, поздно! - говорила она.
- Мне понездоровилось, - отвечала Полина.
Калинович между тем при виде целой стаи красивых и прелестных женщин
замер в душе, взглянув на кривой стан жены, но совладел, конечно, с собой и
начал кланяться знакомым. Испанский гранд пожал у него руку, сенаторша
Рыдвинова, смотревшая, прищурившись, в лорнет, еще издали кивала ему
головой. Белокурый поручик Шамовский, очень искательный молодой человек,
подошел к нему и, раскланявшись, очень желал с ним заговорить.
- Скажите, вы пишете теперь что-нибудь? - спросил он.
- Нет, - отвечал односложно Калинович.
Поручик приостановился ненадолго, выправил еще более свою грудь вперед
и спросил:
- А скажите, кто теперь первый писатель?
- По мнению каждого, я думаю, он сам, - отвечал Калинович.
Поручик засмеялся.
- Да, это вероятно... - начал было он, но Калинович не счел за нужное
продолжать далее с ним разговор и, сколь возможно вежливо отвернувшись от
него, обратился к проходившей мимо хозяйке.
- Граф здесь? - спросил он.
- Да... Не теряйте меня из виду: сделаем... - отвечала та мимоходом.
Калинович поблагодарил ее улыбкой и пошел к m-me Digavouroff, nee
comtesse Miloff, и пригласил ее на кадриль.
Время блестящих и остроумных разговоров между кавалерами и дамами в
танцах, а тем более разговоров о чувствах, давно миновалось. Наш светский
писатель, князь Одоевский{350}, еще в тр
оставленному при одних только павлиньих перьях, без сознания той силы,
которая некогда заключалась в твоей подписи, и тебе неловко! Ты приехал
почти по необходимости, с единственной целью наблюдать своим орлиным взором
за четырьмя рожденными тобой краснощекими козочками, чтоб сердца их не
заразились вульгарным чувством к какому-нибудь пролетарию. Жму, наконец, с
полным участием руку тебе, мой благодушный юноша, несчастная жертва своей
грозной богини-матери, приславшей тебя сюда искать руки и сердца блестящей
фрейлины, тогда как сердце твое рвется в маленькую квартирку на Пески, где
живет она, сокровище твоей жизни, хотя ты не смеешь и подумать украсить
когда-нибудь ее скромное имя своим благородным гербом. Но еще больше жаль
мне тебя, честный муж, потомок благородного рода: как одиноко стоишь ты с
отуманенной от дел головой, зная, что тут же десятки людей точат на тебя
крамолы за воздвигнутые тобой гонения на разные спокойно существовавшие
пакости... Никому и никому не весело вам, мученикам честолюбия, денег,
утонченного разврата и пустой фланерской жизни!
Часу в двенадцатом, наконец, приехали молодые. Они замедлили
единственно по случаю туалета молодой, которая принялась убирать голову еще
часов с шести, но все, казалось ей, выходило не к лицу. Заставляя несколько
раз перечесывать себя, она бранилась, потом сама начала завиваться,
обожглась щипцами, бросила их парикмахеру в лицо, переменила до пяти
платьев, разорвала башмаки и, наконец, расплакалась. Калинович, еще в первый
раз видевший такой припадок женина характера, вышел из себя.
- Или вы сейчас одевайтесь, или я уеду один! - прикрикнул он таким
тоном, что Полина сочла за лучшее смириться и с затаенным волнением сейчас
же оделась, но только совершенно уж без всякого вкуса. Когда появились они в
зале, хозяйка сейчас же пошла им навстречу.
- А, поздно, поздно! - говорила она.
- Мне понездоровилось, - отвечала Полина.
Калинович между тем при виде целой стаи красивых и прелестных женщин
замер в душе, взглянув на кривой стан жены, но совладел, конечно, с собой и
начал кланяться знакомым. Испанский гранд пожал у него руку, сенаторша
Рыдвинова, смотревшая, прищурившись, в лорнет, еще издали кивала ему
головой. Белокурый поручик Шамовский, очень искательный молодой человек,
подошел к нему и, раскланявшись, очень желал с ним заговорить.
- Скажите, вы пишете теперь что-нибудь? - спросил он.
- Нет, - отвечал односложно Калинович.
Поручик приостановился ненадолго, выправил еще более свою грудь вперед
и спросил:
- А скажите, кто теперь первый писатель?
- По мнению каждого, я думаю, он сам, - отвечал Калинович.
Поручик засмеялся.
- Да, это вероятно... - начал было он, но Калинович не счел за нужное
продолжать далее с ним разговор и, сколь возможно вежливо отвернувшись от
него, обратился к проходившей мимо хозяйке.
- Граф здесь? - спросил он.
- Да... Не теряйте меня из виду: сделаем... - отвечала та мимоходом.
Калинович поблагодарил ее улыбкой и пошел к m-me Digavouroff, nee
comtesse Miloff, и пригласил ее на кадриль.
Время блестящих и остроумных разговоров между кавалерами и дамами в
танцах, а тем более разговоров о чувствах, давно миновалось. Наш светский
писатель, князь Одоевский{350}, еще в тр