баронесса.
Калинович поклонился.
- Скажите Полине, чтоб она была непременно в своем белом платье. Elle
est magnifique!
- Слушаю-с, - проговорил Калинович и ушел. Приятная улыбка, которая
оживляла лицо его в продолжение всего визита, мгновенно исчезла, когда он
сел в экипаж; ему хотелось хоть бы пьяным напиться до бесчувствия, чтоб
только не видеть и не понимать, что вокруг него происходило. Дома, как
нарочно, вышла ему навстречу Полина в новом ваточном платье для гулянья и
спрашивала: "Хороша ли она?"
- Хороша, - отвечал с гримасою Калинович, и через полчаса они гуляли
под руку на Невском.
Бал! Бал!.. Когда-то упоительное и восхитительное слово! Еще Пушкин
писал: "Люблю я бешеную младость и тесноту, и шум, и радость, и дам
изысканный наряд!" Но нас, детей века, уж этим не надуешь. Мы знаем, что
такое бал, особенно великосветский. Надобно решительно иметь детское
простодушие одного моего знакомого прапорщика, который даже в пище вкусу не
знает; надобно именно владеть его головой, чтоб поверить баронессе, когда
она мило уверяет вас, что дает этот бал для удовольствия общества, а не для
того, чтоб позатянуть поступившее на нее маленькое взыскание, тысяч в
тридцать серебром, о чем она и будет тут же, под волшебные звуки оркестра
Лядова, говорить с особами, от которых зависит дело. А вон этот господин,
застегнутый, как Домби{347}, на все пуговицы, у которого, по мнению врачей,
от разливающейся каждый день желчи окончательно сгнила печенка, - неужели
этот аспид человечества приехал веселиться? Вы, милая, белокурая дама,
рассеянно теряющаяся в толпе! Я чувствую, как сердце ваше обливается кровью
при мысли, что муж ваш на днях еще в одном прении напорол такую чепуху,
которая окончательно обнаружила всю глубину его умственных неспособностей, и
вам вряд ли удастся удержать тот великолепный пост, на котором вам так
удобно. А вы, ваше превосходительство, зачем вы так насилуете вашу
чиновничью натуру и стараетесь удерживать вашу адамовскую голову в
накрахмаленных воротничках, не склоняя ее земно на каждом шагу, к чему вы
даже чувствуете органическую потребность - и все это вы делаете, я знаю, из
суетного желания показаться вольнодумцем вон этому господину с бородой,
задумчиво стоящему у колонны. А вам, m-me Хмарова, при всем моем глубоком
уважении, откровенно должен сказать, что я не верю вашему христианскому
смирению, как ни глубоко скромен и прост ваш бальный туалет и как ни кроток
ваш взгляд, которым вы оглядываете всю эту разряженную, суетную толпу... Но
нет! Червь злобы точит ваше сердце в настоящую минуту! Вам хотелось бы
разорвать на части и растоптать, как гадину, этого блестящего генерала,
небрежно сидящего в кресле и закинувшего на задок свою курчавую голову. Он с
полчаса уже говорит по-французски лучше любого француза и каждую мысль
завершает еще каламбурами. Вы очень хорошо знаете, что он явно называет вас
притворщицей и много вредит вашему весу! Ты, гражданский воин, мужественно
перенесший столько устремленных на тебя ударов и стяжавший такую
известность, что когда некто ругнул тебя в обществе, то один из твоих
клиентов заметил, что каким же образом он говорит это, когда тебя лично не
знает? "Черта тоже никто не знает, а все бранят!" - возразил некто и привел
публику в восторг своим ответом. Т
Калинович поклонился.
- Скажите Полине, чтоб она была непременно в своем белом платье. Elle
est magnifique!
- Слушаю-с, - проговорил Калинович и ушел. Приятная улыбка, которая
оживляла лицо его в продолжение всего визита, мгновенно исчезла, когда он
сел в экипаж; ему хотелось хоть бы пьяным напиться до бесчувствия, чтоб
только не видеть и не понимать, что вокруг него происходило. Дома, как
нарочно, вышла ему навстречу Полина в новом ваточном платье для гулянья и
спрашивала: "Хороша ли она?"
- Хороша, - отвечал с гримасою Калинович, и через полчаса они гуляли
под руку на Невском.
Бал! Бал!.. Когда-то упоительное и восхитительное слово! Еще Пушкин
писал: "Люблю я бешеную младость и тесноту, и шум, и радость, и дам
изысканный наряд!" Но нас, детей века, уж этим не надуешь. Мы знаем, что
такое бал, особенно великосветский. Надобно решительно иметь детское
простодушие одного моего знакомого прапорщика, который даже в пище вкусу не
знает; надобно именно владеть его головой, чтоб поверить баронессе, когда
она мило уверяет вас, что дает этот бал для удовольствия общества, а не для
того, чтоб позатянуть поступившее на нее маленькое взыскание, тысяч в
тридцать серебром, о чем она и будет тут же, под волшебные звуки оркестра
Лядова, говорить с особами, от которых зависит дело. А вон этот господин,
застегнутый, как Домби{347}, на все пуговицы, у которого, по мнению врачей,
от разливающейся каждый день желчи окончательно сгнила печенка, - неужели
этот аспид человечества приехал веселиться? Вы, милая, белокурая дама,
рассеянно теряющаяся в толпе! Я чувствую, как сердце ваше обливается кровью
при мысли, что муж ваш на днях еще в одном прении напорол такую чепуху,
которая окончательно обнаружила всю глубину его умственных неспособностей, и
вам вряд ли удастся удержать тот великолепный пост, на котором вам так
удобно. А вы, ваше превосходительство, зачем вы так насилуете вашу
чиновничью натуру и стараетесь удерживать вашу адамовскую голову в
накрахмаленных воротничках, не склоняя ее земно на каждом шагу, к чему вы
даже чувствуете органическую потребность - и все это вы делаете, я знаю, из
суетного желания показаться вольнодумцем вон этому господину с бородой,
задумчиво стоящему у колонны. А вам, m-me Хмарова, при всем моем глубоком
уважении, откровенно должен сказать, что я не верю вашему христианскому
смирению, как ни глубоко скромен и прост ваш бальный туалет и как ни кроток
ваш взгляд, которым вы оглядываете всю эту разряженную, суетную толпу... Но
нет! Червь злобы точит ваше сердце в настоящую минуту! Вам хотелось бы
разорвать на части и растоптать, как гадину, этого блестящего генерала,
небрежно сидящего в кресле и закинувшего на задок свою курчавую голову. Он с
полчаса уже говорит по-французски лучше любого француза и каждую мысль
завершает еще каламбурами. Вы очень хорошо знаете, что он явно называет вас
притворщицей и много вредит вашему весу! Ты, гражданский воин, мужественно
перенесший столько устремленных на тебя ударов и стяжавший такую
известность, что когда некто ругнул тебя в обществе, то один из твоих
клиентов заметил, что каким же образом он говорит это, когда тебя лично не
знает? "Черта тоже никто не знает, а все бранят!" - возразил некто и привел
публику в восторг своим ответом. Т