ю. Я
лакей - не больше того... и могу спросить одно: татарин этот человек али
христианин? Как оне очей своих не проглядели, глядючи в ту сторону, откуда
он еще только обещанье сделает приехать... Батюшка, господин наш новый! А
коли бы теперь вам доложить, какие у них из этого с маменькой неудовольствия
были, так только одна царица небесная все это видела, понимала и судила...
Мы, приближенная прислуга, не знаем, кому и как служить; и я, бывало, по
глупому своему характеру, еще при жизни покойной генеральши этим
разбойникам, княжеским лакеям, смело говаривал: "Что это, говорю,
разбойники, вы у нас наделали! Словно орда татарская с барином своим
набежали к нам, полонили да разорили, псы экие!"
Калинович слушал молча и только еще ниже склонил голову.
- Батюшка, Яков Васильич! - восклицал Григорий Васильев, опять прижимая
руку к сердцу. - Может, я теперь виноватым останусь: но, как перед образом
Казанской божией матери, всеми сердцами нашими слезно молим вас: не казните
вы нашу госпожу, а помилуйте, батюшка! Она не причастна ни в чем; только
злой человек ее к тому руководствовал, а теперь она пристрастна к вам всей
душой - так мы это и понимаем.
Калинович молчал.
- Конечно, мы хоть и рабы, - продолжал Григорий Васильев, - а тоже
чувствовали, как их девичий век проходил: попервоначалу ученье большое было,
а там скука пошла; какое уж с маменькой старой да со скупой развлеченье
может быть?.. Только свету и радости было перед глазами, что князь один со
своими лясами да балясами... ну, и втюрилась, по нашему, по-деревенски
сказать.
- Зачем же Полина Александровна за меня замуж выходит, когда она
влюблена в князя? - спросил вдруг Калинович.
- Охлажденье, сударь, к нему имеют... большое охлажденье против
прежнего, - отвечал успокоительным тоном Григорий Васильев, - вот уж года
четыре мы это замечаем; только и говорят своим горничным девицам: "Ах,
говорят, милые мои, как бы я желала выйти замуж!" Барышня, батюшка, умная,
по политике тонкая, все, может быть, по чувствительной душе своей
почувствовали, какой оне пред господом творцом-создателем грех имеют. Как
оне теперь рады вам - и сказать того нельзя; только и спрашивают всех:
"Видели ли вы моего жениха? Хорош ли он?"
Выслушав все это, Калинович вздохнул. Он приказал старику, чтоб тот не
болтал о том, что ему говорил, и, заставив его взять три целковых, велел
теперь идти домой; но Григорий Васильев не двигался с места.
- Я все насчет своей негодности, господин вы наш хороший и новый!.. -
проговорил он, становясь в грустную позу.
- Ты останешься, - сказал ему Калинович.
Но Григорий Васильев с какой-то недоверчивостью повернулся и вышел
неторопливо.
Больной между тем, схватив себя за голову, упал в изнеможении на
постель. "Боже мой! Боже мой!" - произнес он, и вслед за тем ему сделалось
так дурно, что ходивший за ним лакей испугался и послал за Полиной и князем.
Те прискакали. Калинович стал настоятельно просить, чтоб завтра же была
свадьба. Он, кажется, боялся за свою решимость. Полина тоже этому
обрадовалась, и таким образом в маленькой домовой церкви произошло их
венчанье.
Как мертвец худой, стоял жених перед налоем. На вопрос священника: "Не
обещался ли кому-нибудь?" - он ничего не проговорил.
Единственными лицами при
лакей - не больше того... и могу спросить одно: татарин этот человек али
христианин? Как оне очей своих не проглядели, глядючи в ту сторону, откуда
он еще только обещанье сделает приехать... Батюшка, господин наш новый! А
коли бы теперь вам доложить, какие у них из этого с маменькой неудовольствия
были, так только одна царица небесная все это видела, понимала и судила...
Мы, приближенная прислуга, не знаем, кому и как служить; и я, бывало, по
глупому своему характеру, еще при жизни покойной генеральши этим
разбойникам, княжеским лакеям, смело говаривал: "Что это, говорю,
разбойники, вы у нас наделали! Словно орда татарская с барином своим
набежали к нам, полонили да разорили, псы экие!"
Калинович слушал молча и только еще ниже склонил голову.
- Батюшка, Яков Васильич! - восклицал Григорий Васильев, опять прижимая
руку к сердцу. - Может, я теперь виноватым останусь: но, как перед образом
Казанской божией матери, всеми сердцами нашими слезно молим вас: не казните
вы нашу госпожу, а помилуйте, батюшка! Она не причастна ни в чем; только
злой человек ее к тому руководствовал, а теперь она пристрастна к вам всей
душой - так мы это и понимаем.
Калинович молчал.
- Конечно, мы хоть и рабы, - продолжал Григорий Васильев, - а тоже
чувствовали, как их девичий век проходил: попервоначалу ученье большое было,
а там скука пошла; какое уж с маменькой старой да со скупой развлеченье
может быть?.. Только свету и радости было перед глазами, что князь один со
своими лясами да балясами... ну, и втюрилась, по нашему, по-деревенски
сказать.
- Зачем же Полина Александровна за меня замуж выходит, когда она
влюблена в князя? - спросил вдруг Калинович.
- Охлажденье, сударь, к нему имеют... большое охлажденье против
прежнего, - отвечал успокоительным тоном Григорий Васильев, - вот уж года
четыре мы это замечаем; только и говорят своим горничным девицам: "Ах,
говорят, милые мои, как бы я желала выйти замуж!" Барышня, батюшка, умная,
по политике тонкая, все, может быть, по чувствительной душе своей
почувствовали, какой оне пред господом творцом-создателем грех имеют. Как
оне теперь рады вам - и сказать того нельзя; только и спрашивают всех:
"Видели ли вы моего жениха? Хорош ли он?"
Выслушав все это, Калинович вздохнул. Он приказал старику, чтоб тот не
болтал о том, что ему говорил, и, заставив его взять три целковых, велел
теперь идти домой; но Григорий Васильев не двигался с места.
- Я все насчет своей негодности, господин вы наш хороший и новый!.. -
проговорил он, становясь в грустную позу.
- Ты останешься, - сказал ему Калинович.
Но Григорий Васильев с какой-то недоверчивостью повернулся и вышел
неторопливо.
Больной между тем, схватив себя за голову, упал в изнеможении на
постель. "Боже мой! Боже мой!" - произнес он, и вслед за тем ему сделалось
так дурно, что ходивший за ним лакей испугался и послал за Полиной и князем.
Те прискакали. Калинович стал настоятельно просить, чтоб завтра же была
свадьба. Он, кажется, боялся за свою решимость. Полина тоже этому
обрадовалась, и таким образом в маленькой домовой церкви произошло их
венчанье.
Как мертвец худой, стоял жених перед налоем. На вопрос священника: "Не
обещался ли кому-нибудь?" - он ничего не проговорил.
Единственными лицами при