е, а вы, выходит, преемник его; так я и понимаю!
- Конечно, - подтвердил Калинович.
- И ежели вы теперича, - продолжал старик еще с большим одушевлением, -
в настоящем звании преемник его чинов, крестов и правил, вы прямо скажете:
"Гришка! Поди ты, братец, возьми в своей кухне самое скверное помело и
выгони ты этого самого князя вон из моего дома!" А я исполнить то должен, и
больше ничего!
Последние слова уж заметно заинтересовали Калиновича.
- Что ж тебе так не нравится князь? - спросил он.
- Князь!.. - воскликнул старик со слезами на глазах. - Так я его
понимаю: зеленеет теперь поле рожью, стеблями она, матушка, высокая, колосом
тучная, васильки цветут, ветерок ими играет, запах от них разносит, сердце
мужичка радуется; но пробежал конь степной, все это стоптал да смял, волок
волоком сделал: то и князь в нашем деле, - так я его понимаю.
- Что ж, разорил что ли он? - спросил Калинович.
- Тьфу для нас его разоренье было бы! - отвечал Григорий Васильев. -
Слава богу, после генерала осталось добра много: достало бы на лапти не
одному этакому беспардонному князю, а и десятку таких; конечно, что
удивлялись, зная, сколь госпожа наша на деньгу женщина крепкая, твердая, а
для него ничего не жалела. Потеряв тогда супруга, мы полагали, что оне либо
рассудка, либо жизни лишатся; а как опара-то начала всходить, так и показала
тоже свое: въявь уж видели, что и в этаком высоком звании женщины не теряют
своих слабостей. Когда приехала вдовицей в деревню, мелкой дробью рассыпался
перед ними этот человек. Портреты генерала, чтоб не терзали они очей ее,
словно дрова, велел в печке пережечь и, как змей-искуситель, с тех же пор
залег им в сердце и до конца их жизни там жил и командовал. Бывало, мину к
кому из людей неприятную отнесет, смотришь, генеральша и делает с тем
человеком свое распоряжение... Все должны были угождать, трепетать и
раболепствовать князю!
Калинович начинал хмуриться.
- Что ж у них, интрига, что ли, была? - спросил он.
Григорий Васильев пожал плечами.
- Горничные девицы, коли не врут, балтывали... - проговорил он, горько
усмехнувшись. - И все бы это, сударь, мы ему простили, по пословице: "Вдова
- мирской человек"; но, батюшка, Яков Васильич!.. Нам барышни нашей тут
жалко!.. - воскликнул он, прижимая руку к сердцу. - Как бы теперь старый
генерал наш знал да ведал, что они тут дочери его единородной не поберегли и
не полелеяли ее молодости и цветучести... Батюшка! Генерал спросит у них
ответа на страшном суде, и больше того ничего не могу говорить!
- Отчего ж не говорить? - спросил мрачно Калинович и потупляя глаза.
- Говорить! - повторил старик с горькою усмешкою. - Как нам говорить,
когда руки наши связаны, ноги спутаны, язык подрезан? А что коли собственно,
как вы теперь заместо старого нашего генерала званье получаете, и ежели
теперь от вас слово будет: "Гришка! Открой мне свою душу!" - и Гришка
откроет. "Гришка! Не покрывай ни моей жены, ни дочери!" - и Гришка не
покроет! Одно слово, больше не надо.
- Конечно, говори, тем больше, когда начал, - повторил Калинович еще
более серьезным тоном.
- Говори! - повторил опять с горькою усмешкою и качая головой Григорий
Васильев. - Говорить, батюшка, Яков Васильич, надобно по-божески: то, что
барышня, может, больше маменьки своей имела склонность к этому княз
- Конечно, - подтвердил Калинович.
- И ежели вы теперича, - продолжал старик еще с большим одушевлением, -
в настоящем звании преемник его чинов, крестов и правил, вы прямо скажете:
"Гришка! Поди ты, братец, возьми в своей кухне самое скверное помело и
выгони ты этого самого князя вон из моего дома!" А я исполнить то должен, и
больше ничего!
Последние слова уж заметно заинтересовали Калиновича.
- Что ж тебе так не нравится князь? - спросил он.
- Князь!.. - воскликнул старик со слезами на глазах. - Так я его
понимаю: зеленеет теперь поле рожью, стеблями она, матушка, высокая, колосом
тучная, васильки цветут, ветерок ими играет, запах от них разносит, сердце
мужичка радуется; но пробежал конь степной, все это стоптал да смял, волок
волоком сделал: то и князь в нашем деле, - так я его понимаю.
- Что ж, разорил что ли он? - спросил Калинович.
- Тьфу для нас его разоренье было бы! - отвечал Григорий Васильев. -
Слава богу, после генерала осталось добра много: достало бы на лапти не
одному этакому беспардонному князю, а и десятку таких; конечно, что
удивлялись, зная, сколь госпожа наша на деньгу женщина крепкая, твердая, а
для него ничего не жалела. Потеряв тогда супруга, мы полагали, что оне либо
рассудка, либо жизни лишатся; а как опара-то начала всходить, так и показала
тоже свое: въявь уж видели, что и в этаком высоком звании женщины не теряют
своих слабостей. Когда приехала вдовицей в деревню, мелкой дробью рассыпался
перед ними этот человек. Портреты генерала, чтоб не терзали они очей ее,
словно дрова, велел в печке пережечь и, как змей-искуситель, с тех же пор
залег им в сердце и до конца их жизни там жил и командовал. Бывало, мину к
кому из людей неприятную отнесет, смотришь, генеральша и делает с тем
человеком свое распоряжение... Все должны были угождать, трепетать и
раболепствовать князю!
Калинович начинал хмуриться.
- Что ж у них, интрига, что ли, была? - спросил он.
Григорий Васильев пожал плечами.
- Горничные девицы, коли не врут, балтывали... - проговорил он, горько
усмехнувшись. - И все бы это, сударь, мы ему простили, по пословице: "Вдова
- мирской человек"; но, батюшка, Яков Васильич!.. Нам барышни нашей тут
жалко!.. - воскликнул он, прижимая руку к сердцу. - Как бы теперь старый
генерал наш знал да ведал, что они тут дочери его единородной не поберегли и
не полелеяли ее молодости и цветучести... Батюшка! Генерал спросит у них
ответа на страшном суде, и больше того ничего не могу говорить!
- Отчего ж не говорить? - спросил мрачно Калинович и потупляя глаза.
- Говорить! - повторил старик с горькою усмешкою. - Как нам говорить,
когда руки наши связаны, ноги спутаны, язык подрезан? А что коли собственно,
как вы теперь заместо старого нашего генерала званье получаете, и ежели
теперь от вас слово будет: "Гришка! Открой мне свою душу!" - и Гришка
откроет. "Гришка! Не покрывай ни моей жены, ни дочери!" - и Гришка не
покроет! Одно слово, больше не надо.
- Конечно, говори, тем больше, когда начал, - повторил Калинович еще
более серьезным тоном.
- Говори! - повторил опять с горькою усмешкою и качая головой Григорий
Васильев. - Говорить, батюшка, Яков Васильич, надобно по-божески: то, что
барышня, может, больше маменьки своей имела склонность к этому княз