нулся совсем шафранный: с ним сделалась желчная горячка!
Полина перепугалась, сейчас же переехала в город и непременно хотела
сама ухаживать за больным, постоянно стараясь развлекать его своими ласками.
Сделавшись от болезни еще нервней и раздражительней, Калинович,
наконец, почувствовал к невесте то страшное физиологическое отвращение,
которое скрывать не было уже никаких человеческих сил, и чем бы все это
кончилось, - неизвестно! К счастию, лечивший его доктор, узнав отношения лиц
и поняв, кажется, отчего болен пациент, нашел нужным, для успеха лечения,
чтоб невеста не тревожила больного и оставляла его больше в покое, больше
одного. Он передал это князю, который, в свою очередь, тоже хорошо понимая
настоящую сущность, начал употреблять всевозможные уловки, чтоб задержать
Полину у ней на квартире, беспрестанно возил ее по магазинам, и когда она
непременно хотела быть у Калиновича, то ни на одну секунду не оставлял ее с
ним вдвоем, чтоб не дать возможности выражаться и развиваться ее нежности.
Свадебные хлопоты стали приходить к концу. Калинович худой, как скелет,
сидел по обыкновению на своей кровати. Человек доложил ему, что пришел
генеральшин Григорий Васильев.
- Пусти! - сказал Калинович.
Вошел знакомый нам старик-повар, еще более оплешивевший, в старомодном,
вишневого цвета, с высоким воротником, сюртуке, в светло вычищенных сапожках
и серебряным перстнем на правой руке.
- Что тебе надобно? - спросил Калинович.
- Так как, выходит, являюсь господину и барину моему, на все дни живота
моего нескончаемому... - отвечал Григорий Васильев, свернув несколько голову
набок и становясь навытяжку.
Калинович посмотрел на него.
- Собственно, как старому генералу, за которого теперь все наши помыслы
и сердец наших излияния перед престолом всевышнего изливаться должны за
успокоение их высокочувствительной души, и больше ничего... так я и
понимаю!..
Калинович догадался, что старик был сильно выпивши, и, желая от него
скорее отделаться, подал было ему три рубля серебром, но Григорий Васильев
отступил несколько шагов назад.
- Не за тем, Яков Васильич, являюсь, - возразил он с усмешкою, - но что
собственно вчерашнего числа госпожа наша Полина Александровна, через князя,
изволила мне отдать приказ, что, так как теперича оне изволят за вас замуж
выходить и разные по этому случаю будут обеды и балы, и я, по своей старости
и негодности, исполнить того не могу, а потому сейчас должен сбираться и
ехать в деревню... Как все это я понимать могу? В какую сторону? - заключил
старик и принял вопросительную позу.
Калинович, однако, ничего не отвечал ему.
- Не дела моего исполнить не могу - это только напрасные обиды их
против меня, - продолжал Григорий Васильев, - а что я человек, может быть,
опасный - это может быть... - присовокупил он с многозначительной миной.
- Чем же ты человек опасный? - спросил наконец Калинович, которого
начинала несколько забавлять эта болтовня.
- Коли приказанье будет, я доклад смелый могу держать, - отвечал старик
с какой-то гордостью. - Григорий Васильев не такой человек, чтоб его можно
было залакомить или закупить, что коли по головке погладить, так он и лапки
распустит: никогда этого быть не может. У Григорья Васильева, - продолжал он
умиленным тоном и указывая на потолок, - был один господин - генерал... он
теперь на неб
Полина перепугалась, сейчас же переехала в город и непременно хотела
сама ухаживать за больным, постоянно стараясь развлекать его своими ласками.
Сделавшись от болезни еще нервней и раздражительней, Калинович,
наконец, почувствовал к невесте то страшное физиологическое отвращение,
которое скрывать не было уже никаких человеческих сил, и чем бы все это
кончилось, - неизвестно! К счастию, лечивший его доктор, узнав отношения лиц
и поняв, кажется, отчего болен пациент, нашел нужным, для успеха лечения,
чтоб невеста не тревожила больного и оставляла его больше в покое, больше
одного. Он передал это князю, который, в свою очередь, тоже хорошо понимая
настоящую сущность, начал употреблять всевозможные уловки, чтоб задержать
Полину у ней на квартире, беспрестанно возил ее по магазинам, и когда она
непременно хотела быть у Калиновича, то ни на одну секунду не оставлял ее с
ним вдвоем, чтоб не дать возможности выражаться и развиваться ее нежности.
Свадебные хлопоты стали приходить к концу. Калинович худой, как скелет,
сидел по обыкновению на своей кровати. Человек доложил ему, что пришел
генеральшин Григорий Васильев.
- Пусти! - сказал Калинович.
Вошел знакомый нам старик-повар, еще более оплешивевший, в старомодном,
вишневого цвета, с высоким воротником, сюртуке, в светло вычищенных сапожках
и серебряным перстнем на правой руке.
- Что тебе надобно? - спросил Калинович.
- Так как, выходит, являюсь господину и барину моему, на все дни живота
моего нескончаемому... - отвечал Григорий Васильев, свернув несколько голову
набок и становясь навытяжку.
Калинович посмотрел на него.
- Собственно, как старому генералу, за которого теперь все наши помыслы
и сердец наших излияния перед престолом всевышнего изливаться должны за
успокоение их высокочувствительной души, и больше ничего... так я и
понимаю!..
Калинович догадался, что старик был сильно выпивши, и, желая от него
скорее отделаться, подал было ему три рубля серебром, но Григорий Васильев
отступил несколько шагов назад.
- Не за тем, Яков Васильич, являюсь, - возразил он с усмешкою, - но что
собственно вчерашнего числа госпожа наша Полина Александровна, через князя,
изволила мне отдать приказ, что, так как теперича оне изволят за вас замуж
выходить и разные по этому случаю будут обеды и балы, и я, по своей старости
и негодности, исполнить того не могу, а потому сейчас должен сбираться и
ехать в деревню... Как все это я понимать могу? В какую сторону? - заключил
старик и принял вопросительную позу.
Калинович, однако, ничего не отвечал ему.
- Не дела моего исполнить не могу - это только напрасные обиды их
против меня, - продолжал Григорий Васильев, - а что я человек, может быть,
опасный - это может быть... - присовокупил он с многозначительной миной.
- Чем же ты человек опасный? - спросил наконец Калинович, которого
начинала несколько забавлять эта болтовня.
- Коли приказанье будет, я доклад смелый могу держать, - отвечал старик
с какой-то гордостью. - Григорий Васильев не такой человек, чтоб его можно
было залакомить или закупить, что коли по головке погладить, так он и лапки
распустит: никогда этого быть не может. У Григорья Васильева, - продолжал он
умиленным тоном и указывая на потолок, - был один господин - генерал... он
теперь на неб