очке в самом деле так серьезна - черт ее
возьми! - дать ей каких-нибудь тысяч пятнадцать серебром, и уж, конечно, вы
этим гораздо лучше устроите ее будущность, чем живя с ней и ведя ее к одной
только вопиющей бедности. Сама-то любовь заставляет вас так поступить!
- Этой женщине миллион меня не заменит, - проговорил Калинович.
- Да, вначале, может быть, поплачет и даже полученные деньги от вас,
вероятно, швырнет с пренебрежением; но, подумав, запрет их в шкатулку, и
если она точно девушка умная, то, конечно, поймет, что вы гораздо большую
приносите жертву ей, гораздо больше доказываете любви, отторгаясь от нее,
чем если б стали всю жизнь разыгрывать перед ней чувствительного и верного
любовника - поверьте, что так!.. Ну и потом, когда пройдет этот первый пыл,
что ей мешает преспокойным манером здесь же выйти замуж за какого-нибудь его
высокоблагородие, столоначальника, народить с ним детей, для вящего здоровья
которых они будут летом нанимать на какой-нибудь Безбородке дачу и душевно
благословлять вас, как истинного своего благодетеля.
- А если она не доживет до этой блаженной поры и немножко пораньше
умрет? - возразил Калинович.
- Опять - умрет! - повторил с усмешкою князь. - В романах я
действительно читал об этаких случаях, но в жизни, признаюсь, не встречал.
Полноте, мой милый! Мы, наконец, такую дребедень начинаем говорить, что даже
совестно и скучно становится. Волишки у вас, милостивый государь, нет,
характера - вот в чем дело!
Калинович сидел, погруженный сам в себя.
- Если еще раз я увижу ее, кончено! Я не в состоянии буду ничего
предпринять... Наконец, этот Белавин... - проговорил он.
Князь усмехнулся и, покачнувшись всем телом, откинулся на задок кресла.
- Боже ты мой, царь милостивый! Верх ребячества невообразимого! -
воскликнул он. - Ну, не видайтесь, пожалуй! Действительно, что тут
накупаться на эти бабьи аханья и стоны; оставайтесь у меня, ночуйте, а
завтра напишите записку: так и так, мой друг, я жив и здоров, но уезжаю по
очень экстренному делу, которое устроит наше благополучие. А потом, когда
женитесь, пошлите деньги - и делу конец: ларчик, кажется, просто открывался!
Я, признаюсь, Яков Васильич, гораздо больше думал о вашем уме и характере...
- Кто в вашу переделку, князь, попадет, всякий сломается, - произнес
Калинович.
- Не ломают вас, а выпрямляют! - возразил князь. - Впрочем, во всяком
случае я очень глупо делаю, что так много говорю, и это последнее мое слово:
как хотите, так и делайте! - заключил он с досадою и, взяв со стола бумаги,
стал ими заниматься.
Около часа продолжалось молчание.
- Князь! Спасите меня от самого себя! - проговорил, наконец, Калинович
умоляющим голосом. Он был даже жалок в эти минуты.
- Но, милый мой, что ж с вами делать? - произнес князь с участием.
- Делайте, что хотите, - я ваш! - ответил Калинович.
- "Ты наш, ты наш! Клянися на мече!" - не помню, говорится в какой-то
драме; а так как в наше время мечей нет, мы поклянемся лучше на гербовой
бумаге, и потому угодно вам выслушать меня или нет? - проговорил князь.
- Сделайте одолжение, - отвечал Калинович.
- Одолжение, во-первых, состоит в том, что поелику вы, милостивый
государь, последним поступком вашим - не помню тоже в какой пьесе говорится
- наложили на себя печать недоверия и очень может быть,
возьми! - дать ей каких-нибудь тысяч пятнадцать серебром, и уж, конечно, вы
этим гораздо лучше устроите ее будущность, чем живя с ней и ведя ее к одной
только вопиющей бедности. Сама-то любовь заставляет вас так поступить!
- Этой женщине миллион меня не заменит, - проговорил Калинович.
- Да, вначале, может быть, поплачет и даже полученные деньги от вас,
вероятно, швырнет с пренебрежением; но, подумав, запрет их в шкатулку, и
если она точно девушка умная, то, конечно, поймет, что вы гораздо большую
приносите жертву ей, гораздо больше доказываете любви, отторгаясь от нее,
чем если б стали всю жизнь разыгрывать перед ней чувствительного и верного
любовника - поверьте, что так!.. Ну и потом, когда пройдет этот первый пыл,
что ей мешает преспокойным манером здесь же выйти замуж за какого-нибудь его
высокоблагородие, столоначальника, народить с ним детей, для вящего здоровья
которых они будут летом нанимать на какой-нибудь Безбородке дачу и душевно
благословлять вас, как истинного своего благодетеля.
- А если она не доживет до этой блаженной поры и немножко пораньше
умрет? - возразил Калинович.
- Опять - умрет! - повторил с усмешкою князь. - В романах я
действительно читал об этаких случаях, но в жизни, признаюсь, не встречал.
Полноте, мой милый! Мы, наконец, такую дребедень начинаем говорить, что даже
совестно и скучно становится. Волишки у вас, милостивый государь, нет,
характера - вот в чем дело!
Калинович сидел, погруженный сам в себя.
- Если еще раз я увижу ее, кончено! Я не в состоянии буду ничего
предпринять... Наконец, этот Белавин... - проговорил он.
Князь усмехнулся и, покачнувшись всем телом, откинулся на задок кресла.
- Боже ты мой, царь милостивый! Верх ребячества невообразимого! -
воскликнул он. - Ну, не видайтесь, пожалуй! Действительно, что тут
накупаться на эти бабьи аханья и стоны; оставайтесь у меня, ночуйте, а
завтра напишите записку: так и так, мой друг, я жив и здоров, но уезжаю по
очень экстренному делу, которое устроит наше благополучие. А потом, когда
женитесь, пошлите деньги - и делу конец: ларчик, кажется, просто открывался!
Я, признаюсь, Яков Васильич, гораздо больше думал о вашем уме и характере...
- Кто в вашу переделку, князь, попадет, всякий сломается, - произнес
Калинович.
- Не ломают вас, а выпрямляют! - возразил князь. - Впрочем, во всяком
случае я очень глупо делаю, что так много говорю, и это последнее мое слово:
как хотите, так и делайте! - заключил он с досадою и, взяв со стола бумаги,
стал ими заниматься.
Около часа продолжалось молчание.
- Князь! Спасите меня от самого себя! - проговорил, наконец, Калинович
умоляющим голосом. Он был даже жалок в эти минуты.
- Но, милый мой, что ж с вами делать? - произнес князь с участием.
- Делайте, что хотите, - я ваш! - ответил Калинович.
- "Ты наш, ты наш! Клянися на мече!" - не помню, говорится в какой-то
драме; а так как в наше время мечей нет, мы поклянемся лучше на гербовой
бумаге, и потому угодно вам выслушать меня или нет? - проговорил князь.
- Сделайте одолжение, - отвечал Калинович.
- Одолжение, во-первых, состоит в том, что поелику вы, милостивый
государь, последним поступком вашим - не помню тоже в какой пьесе говорится
- наложили на себя печать недоверия и очень может быть,