Да... - произнес князь и потом, закусив губы и зажав глаза, обратился
к англичанину:
- До пятницы, значит, сэр Пемброк, наше дело должно остаться.
- До пятницы? - повторил тот.
- До пятницы. Я вот тоже посоображусь и с делами своими, - отвечал
князь.
- Ну, farewell*, - произнес англичанин и пошел.
______________
* до свидания (англ.).
- До свиданья, mon ami, до свиданья! - проводил его князь и,
возвратясь, сел на прежнее место.
- Славная голова! - продолжал он. - И что за удивительный народ эти
англичане, боже ты мой! Простой вот-с, например, машинист и, вдобавок еще,
каждый вечер мертвецки пьян бывает; но этакой сметки, я вам говорю, хоть бы
у первейшего негоцианта. Однако какое же собственно ваше, мой милый Яков
Васильич, дело, скажите вы мне.
- Дело мое, ваше сиятельство, - начал Калинович, стараясь насильно
улыбнуться, - как вы и тогда говорили, что Петербург хорошая для молодых
людей школа.
- Хорошая, очень хорошая, - повторил князь.
- Слишком даже, - продолжал Калинович, - тогда, при первых свиданиях,
мне совестно было сказать, но я теперь в очень незавидных обстоятельствах.
- Что ж, ваша литература, значит, плохо? - спросил князь несколько
насмешливым тоном.
Калинович с презрением улыбнулся.
- Что литература! - возразил он. - Наслаждаться одним вдохновением я не
способен. Для меня это дело все-таки труд, и труд тяжелый, который мог бы
только вознаграждаться порядочными деньгами; но и этого нет!
- Какие же деньги! Гроши, я думаю, какие-нибудь, помилуйте! Заниматься
еще всем этим так, ну, для забавы, как занимались в мое время литераторы,
чтоб убить время; но чтоб сделать из этого ремесло, фай - это неблаговидно
даже!
- Что делать! - возразил Калинович и снова продолжал: - Ученым
сделаться время уж теперь для меня прошло, да и что бы могло повлечь это?
Самая высшая точка, которой можно достигнуть, это профессорство.
Князь усмехнулся.
- Профессорство, по-моему, - начал он, пожимая плечами, - то же
школьное учительство, с тою разве разницею, что предметы берутся, несколько
пошире, и, наконец, что это за народ сами профессора! Они, я думаю, все из
семинаристов. Их в дом порядочный, я думаю, пустить нельзя. По крайней мере
я ни в Петербурге, ни в Москве в кругу нашего знакомства никогда их не
встречал.
Калинович ничего на это не ответил.
- В гражданскую службу, - заговорил он, не поднимая потупленной головы,
- тоже не пускают. Господин, к которому вот вы изволили давать мне письмо...
я ходил к нему...
- Да, что же он?
- Отказал: мест нет.
- Это жаль! У него бы приятно было служить. Это превосходнейший
человек.
- Отказал, - повторил Калинович, - и, что ужаснее всего, сознаешь еще
пока в себе силы, способности кой-какие, наконец, это желание труда - и
ничего не делаешь!.. Если б, кажется, имел я средства, и протекция открыла
мне хоть какую-нибудь дорогу, я бы не остался сзади других.
- Кто ж в этом сомневается! Сомнения в этом нет... Однако нужно же
что-нибудь придумать; нельзя же вам так оставаться... Очень бы мне хотелось
что-нибудь сделать для вас, - произнес князь.
Калинович опять позамялся. Все черты лица его как бы углубились и
придали ему знакомое нам страдальческое выражение.
- Я больше всего, ваше сиятельство, раскаиваюсь те
к англичанину:
- До пятницы, значит, сэр Пемброк, наше дело должно остаться.
- До пятницы? - повторил тот.
- До пятницы. Я вот тоже посоображусь и с делами своими, - отвечал
князь.
- Ну, farewell*, - произнес англичанин и пошел.
______________
* до свидания (англ.).
- До свиданья, mon ami, до свиданья! - проводил его князь и,
возвратясь, сел на прежнее место.
- Славная голова! - продолжал он. - И что за удивительный народ эти
англичане, боже ты мой! Простой вот-с, например, машинист и, вдобавок еще,
каждый вечер мертвецки пьян бывает; но этакой сметки, я вам говорю, хоть бы
у первейшего негоцианта. Однако какое же собственно ваше, мой милый Яков
Васильич, дело, скажите вы мне.
- Дело мое, ваше сиятельство, - начал Калинович, стараясь насильно
улыбнуться, - как вы и тогда говорили, что Петербург хорошая для молодых
людей школа.
- Хорошая, очень хорошая, - повторил князь.
- Слишком даже, - продолжал Калинович, - тогда, при первых свиданиях,
мне совестно было сказать, но я теперь в очень незавидных обстоятельствах.
- Что ж, ваша литература, значит, плохо? - спросил князь несколько
насмешливым тоном.
Калинович с презрением улыбнулся.
- Что литература! - возразил он. - Наслаждаться одним вдохновением я не
способен. Для меня это дело все-таки труд, и труд тяжелый, который мог бы
только вознаграждаться порядочными деньгами; но и этого нет!
- Какие же деньги! Гроши, я думаю, какие-нибудь, помилуйте! Заниматься
еще всем этим так, ну, для забавы, как занимались в мое время литераторы,
чтоб убить время; но чтоб сделать из этого ремесло, фай - это неблаговидно
даже!
- Что делать! - возразил Калинович и снова продолжал: - Ученым
сделаться время уж теперь для меня прошло, да и что бы могло повлечь это?
Самая высшая точка, которой можно достигнуть, это профессорство.
Князь усмехнулся.
- Профессорство, по-моему, - начал он, пожимая плечами, - то же
школьное учительство, с тою разве разницею, что предметы берутся, несколько
пошире, и, наконец, что это за народ сами профессора! Они, я думаю, все из
семинаристов. Их в дом порядочный, я думаю, пустить нельзя. По крайней мере
я ни в Петербурге, ни в Москве в кругу нашего знакомства никогда их не
встречал.
Калинович ничего на это не ответил.
- В гражданскую службу, - заговорил он, не поднимая потупленной головы,
- тоже не пускают. Господин, к которому вот вы изволили давать мне письмо...
я ходил к нему...
- Да, что же он?
- Отказал: мест нет.
- Это жаль! У него бы приятно было служить. Это превосходнейший
человек.
- Отказал, - повторил Калинович, - и, что ужаснее всего, сознаешь еще
пока в себе силы, способности кой-какие, наконец, это желание труда - и
ничего не делаешь!.. Если б, кажется, имел я средства, и протекция открыла
мне хоть какую-нибудь дорогу, я бы не остался сзади других.
- Кто ж в этом сомневается! Сомнения в этом нет... Однако нужно же
что-нибудь придумать; нельзя же вам так оставаться... Очень бы мне хотелось
что-нибудь сделать для вас, - произнес князь.
Калинович опять позамялся. Все черты лица его как бы углубились и
придали ему знакомое нам страдальческое выражение.
- Я больше всего, ваше сиятельство, раскаиваюсь те