й участи? -
сказал Калинович, уже вставая и берясь за шляпу.
- Завтра же, потому что я сегодня буду в Петергофе и завтра буду иметь
честь донести вам, господин будущий владетель миллионного состояния...
Превосходнейшая это вещь! - говорил князь, пожимая ему руку и провожая его.
Автор заранее предчувствует ту грозу обвинений, которая справедливо
должна разразиться над Калиновичем, и в оправдание своего героя считает себя
вправе привести только некоторые случаи, попадавшиеся ему в жизни. Вы,
например, m-me Маянова! Из прекрасных уст ваших, как известно, излетают одни
только слова, исполненные высокого благородства и чести; однако в вашей
великосветской гостиной, куда допускалась иногда и моя неуклюжая авторская
фигура, вы при мне изволили, совершенно одобрительно, рассказывать, что
прекрасный ваш beau-frere* сделал очень выгодную партию, хотя очень хорошо
знали, что тут был именно подобный случай. А вы, наш друг и Аристид{322},
превосходные обеды которого мы поглощаем, утопая в наслаждении, вы, как всем
известно, по случаю одного наследства десять лет (а это немножко труднее,
чем один раз шагнуть против совести), десять лет вели такого рода тактику,
что мы теперь совершенно обеспечены касательно ваших обедов на все будущее
время. Вы, молодое поколение, еще не вполне искусившееся в жизни, но уж
очень хорошо понимающее всю чарующую прелесть денег, неужели у вас
повернется язык произнести над моим героем свое "виновен"? А вас, старцы,
любящие только героев добродетельных, я просто не беру в присяжные. Вон из
судилища! Вся жизнь ваша была запятнана еще худшим. Все ваши мечты были
направлены на приобретение каким бы то ни было путем благоустроенных имений,
каменных домов и очаровательных дач. Вы теперь о том только молите бога,
чтоб для детей ваших вышла такая же линия. И если уж винить кого-нибудь, так
лучше век, благо понятие отвлеченное! Все вертится на одном фокусе.
Смотрите: и в просвещенной, гуманной Европе рыцари переродились в торгашей,
арены заменились биржами!
______________
* шурин (франц.).
Про героя моего я по крайней мере могу сказать, что он искренно и
глубоко страдал: как бы совершив преступление, шел он от князя по Невскому
проспекту, где тут же встречалось ему столько спокойных и веселых господ, из
которых уж, конечно, многие имели на своей совести в тысячу раз грязнейшие
пятна. Дома Калинович застал Белавина, который сидел с Настенькой. Она была
в слезах и держала в руках письмо. Не обратив на это внимания, он молча
пожал у приятеля руку и сел.
- Я сейчас получила письмо, - начала Настенька, - отец умер!
Калинович взглянул на нее и еще больше побледнел. Она подала ему
письмо. Писала Палагея Евграфовна, оставшаяся теперь без куска хлеба и без
пристанища, потому что именьице было уж продано по иску почтмейстера.
Страшными каракулями описывала она, как старик в последние минуты об том
только стонал, что дочь и зять не приехали, и как ускорило это его смерть...
Калиновича подернуло.
- Этого только недоставало! - произнес он голосом отчаяния.
Между тем Настенька глядела ему в глаза, ожидая утешения; но он ни
слова больше не сказал. Белавин только посмотрел на него.
- Это еще вопрос: кого больше надобно оплакивать, того ли, кто умер,
или кто остался жив? - проговорил он, как бы в утешение Настеньке.
- М
сказал Калинович, уже вставая и берясь за шляпу.
- Завтра же, потому что я сегодня буду в Петергофе и завтра буду иметь
честь донести вам, господин будущий владетель миллионного состояния...
Превосходнейшая это вещь! - говорил князь, пожимая ему руку и провожая его.
Автор заранее предчувствует ту грозу обвинений, которая справедливо
должна разразиться над Калиновичем, и в оправдание своего героя считает себя
вправе привести только некоторые случаи, попадавшиеся ему в жизни. Вы,
например, m-me Маянова! Из прекрасных уст ваших, как известно, излетают одни
только слова, исполненные высокого благородства и чести; однако в вашей
великосветской гостиной, куда допускалась иногда и моя неуклюжая авторская
фигура, вы при мне изволили, совершенно одобрительно, рассказывать, что
прекрасный ваш beau-frere* сделал очень выгодную партию, хотя очень хорошо
знали, что тут был именно подобный случай. А вы, наш друг и Аристид{322},
превосходные обеды которого мы поглощаем, утопая в наслаждении, вы, как всем
известно, по случаю одного наследства десять лет (а это немножко труднее,
чем один раз шагнуть против совести), десять лет вели такого рода тактику,
что мы теперь совершенно обеспечены касательно ваших обедов на все будущее
время. Вы, молодое поколение, еще не вполне искусившееся в жизни, но уж
очень хорошо понимающее всю чарующую прелесть денег, неужели у вас
повернется язык произнести над моим героем свое "виновен"? А вас, старцы,
любящие только героев добродетельных, я просто не беру в присяжные. Вон из
судилища! Вся жизнь ваша была запятнана еще худшим. Все ваши мечты были
направлены на приобретение каким бы то ни было путем благоустроенных имений,
каменных домов и очаровательных дач. Вы теперь о том только молите бога,
чтоб для детей ваших вышла такая же линия. И если уж винить кого-нибудь, так
лучше век, благо понятие отвлеченное! Все вертится на одном фокусе.
Смотрите: и в просвещенной, гуманной Европе рыцари переродились в торгашей,
арены заменились биржами!
______________
* шурин (франц.).
Про героя моего я по крайней мере могу сказать, что он искренно и
глубоко страдал: как бы совершив преступление, шел он от князя по Невскому
проспекту, где тут же встречалось ему столько спокойных и веселых господ, из
которых уж, конечно, многие имели на своей совести в тысячу раз грязнейшие
пятна. Дома Калинович застал Белавина, который сидел с Настенькой. Она была
в слезах и держала в руках письмо. Не обратив на это внимания, он молча
пожал у приятеля руку и сел.
- Я сейчас получила письмо, - начала Настенька, - отец умер!
Калинович взглянул на нее и еще больше побледнел. Она подала ему
письмо. Писала Палагея Евграфовна, оставшаяся теперь без куска хлеба и без
пристанища, потому что именьице было уж продано по иску почтмейстера.
Страшными каракулями описывала она, как старик в последние минуты об том
только стонал, что дочь и зять не приехали, и как ускорило это его смерть...
Калиновича подернуло.
- Этого только недоставало! - произнес он голосом отчаяния.
Между тем Настенька глядела ему в глаза, ожидая утешения; но он ни
слова больше не сказал. Белавин только посмотрел на него.
- Это еще вопрос: кого больше надобно оплакивать, того ли, кто умер,
или кто остался жив? - проговорил он, как бы в утешение Настеньке.
- М