дет походить, - заметила баронесса.
- Много, конечно, не нужно. Достаточно выбрать лучшие экземпляры. Где
же все! - отвечал князь. - Покойник генерал, - продолжал он почти на ухо
Калиновичу и заслоняясь рукой, - управлял после польской кампании
конфискованными имениями, и потому можете судить, какой источник и что можно
было зачерпнуть.
Беседа продолжалась и далее в том же тоне. Князь, наконец, напомнил
Калиновичу об отъезде, и они стали прощаться. Полина была так любезна, что
оставила своих прочих гостей и пошла проводить их через весь сад.
- Пожалуйста, monsieur Калинович, не забывайте меня. Когда-нибудь на
целый день; мы с вами на свободе поговорим, почитаем. Не написали ли вы еще
чего-нибудь? Привезите с собою, пожалуйста, - сказала она.
Калинович поклонился.
Тот же катер доставил их на пароход. Ночью море, освещенное луной, было
еще лучше; но герой мой теперь не заметил этого.
- Славный этот человек, граф! - говорил ему князь. - И в большой силе.
Он очень любит вот эту козочку, баронессу... По этому случаю разная,
конечно, идет тут болтовня, хотя, разумеется, с ее стороны ничего нельзя
предположить серьезного: она слишком для этого молода и слишком большого
света; но как бы то ни было, сильное имеет на него влияние, так что через
нее всего удобнее на него действовать, - а она довольно доступна для этого:
помотать тоже любит, должишки делает; и если за эту струнку взяться, так
многое можно разыграть.
Калинович, прислушиваясь к этим словам, мрачным взором глядел на
блиставший вдали купол Исакия. В провинции он мог еще следовать иным
принципам, иным началам, которые были выше, честней, благородней; но в
Петербурге это сделалось почти невозможно. В его помыслах, желаниях
окончательно стушевался всякий проблеск поэзии, которая прежде все-таки
выражалась у него в стремлении к науке, в мечтах о литераторстве, в симпатии
к добродушному Петру Михайлычу и, наконец, в любви к милой, энергичной
Настеньке; но теперь все это прошло, и впереди стоял один только каменный,
бессердечный город с единственной своей житейской аксиомой, что деньги для
человека - все!
Сердито и грубо позвонил Калинович в дверях своей квартиры. Настенька
еще не спала и сама отворила ему дверь.
- О друг мой! Помилуй, что это? Где ты был? Я бог знает что передумала.
- Что ж было думать? Съездил в Павловск с знакомыми. Нельзя сидеть все
в четырех стенах! - отвечал Калинович.
- Да как же не сказавшись! Я все ждала, даже не обедала до сих пор, -
проговорила Настенька.
- Вольно же было! - произнес Калинович и тотчас же лег; но сон его был
тревожный: то серебряный самовар, то граф, то пять мельниц, стоявшие рядом,
грезились ему.
X
Князь занимал один из больших нумеров в гостинице Демут. В одно утро
он, сверх обыкновения не одетый, а в спальном шелковом халате, сидел перед
письменным столом и что-то высчитывал. Греясь у камина, стоял другой
господин, в пальто, рыжий, с птичьей, одутловатой физиономией, довольно
неуклюжий и сразу дававший узнать в себе иностранца.
- Пятью восемь - сорок, превосходно! - говорил князь, наморщивая свой
красивый лоб.
Рыжий господин самодовольно улыбнулся.
- Это хорошее! - произнес он.
- Помилуйте! Хорошее?.. Сорок процентов... Помилуйте! - продол
- Много, конечно, не нужно. Достаточно выбрать лучшие экземпляры. Где
же все! - отвечал князь. - Покойник генерал, - продолжал он почти на ухо
Калиновичу и заслоняясь рукой, - управлял после польской кампании
конфискованными имениями, и потому можете судить, какой источник и что можно
было зачерпнуть.
Беседа продолжалась и далее в том же тоне. Князь, наконец, напомнил
Калиновичу об отъезде, и они стали прощаться. Полина была так любезна, что
оставила своих прочих гостей и пошла проводить их через весь сад.
- Пожалуйста, monsieur Калинович, не забывайте меня. Когда-нибудь на
целый день; мы с вами на свободе поговорим, почитаем. Не написали ли вы еще
чего-нибудь? Привезите с собою, пожалуйста, - сказала она.
Калинович поклонился.
Тот же катер доставил их на пароход. Ночью море, освещенное луной, было
еще лучше; но герой мой теперь не заметил этого.
- Славный этот человек, граф! - говорил ему князь. - И в большой силе.
Он очень любит вот эту козочку, баронессу... По этому случаю разная,
конечно, идет тут болтовня, хотя, разумеется, с ее стороны ничего нельзя
предположить серьезного: она слишком для этого молода и слишком большого
света; но как бы то ни было, сильное имеет на него влияние, так что через
нее всего удобнее на него действовать, - а она довольно доступна для этого:
помотать тоже любит, должишки делает; и если за эту струнку взяться, так
многое можно разыграть.
Калинович, прислушиваясь к этим словам, мрачным взором глядел на
блиставший вдали купол Исакия. В провинции он мог еще следовать иным
принципам, иным началам, которые были выше, честней, благородней; но в
Петербурге это сделалось почти невозможно. В его помыслах, желаниях
окончательно стушевался всякий проблеск поэзии, которая прежде все-таки
выражалась у него в стремлении к науке, в мечтах о литераторстве, в симпатии
к добродушному Петру Михайлычу и, наконец, в любви к милой, энергичной
Настеньке; но теперь все это прошло, и впереди стоял один только каменный,
бессердечный город с единственной своей житейской аксиомой, что деньги для
человека - все!
Сердито и грубо позвонил Калинович в дверях своей квартиры. Настенька
еще не спала и сама отворила ему дверь.
- О друг мой! Помилуй, что это? Где ты был? Я бог знает что передумала.
- Что ж было думать? Съездил в Павловск с знакомыми. Нельзя сидеть все
в четырех стенах! - отвечал Калинович.
- Да как же не сказавшись! Я все ждала, даже не обедала до сих пор, -
проговорила Настенька.
- Вольно же было! - произнес Калинович и тотчас же лег; но сон его был
тревожный: то серебряный самовар, то граф, то пять мельниц, стоявшие рядом,
грезились ему.
X
Князь занимал один из больших нумеров в гостинице Демут. В одно утро
он, сверх обыкновения не одетый, а в спальном шелковом халате, сидел перед
письменным столом и что-то высчитывал. Греясь у камина, стоял другой
господин, в пальто, рыжий, с птичьей, одутловатой физиономией, довольно
неуклюжий и сразу дававший узнать в себе иностранца.
- Пятью восемь - сорок, превосходно! - говорил князь, наморщивая свой
красивый лоб.
Рыжий господин самодовольно улыбнулся.
- Это хорошее! - произнес он.
- Помилуйте! Хорошее?.. Сорок процентов... Помилуйте! - продол