будь присутственного здания господин еще не старых лет, в крестах,
звездах и золотом камергерском мундире. Кроме уж этих прихотливых и
честолюбивых желаний, впереди восставал еще более существенный вопрос:
деньги, привезенные Настенькой, конечно, должны были прожиться в
какой-нибудь год, но что потом будет? Калинович ниоткуда и ничего не
получал. Презрение и омерзение начинал он чувствовать к себе за свое
тунеядство: человек деятельный по натуре, способный к труду, он не мог
заработать какого-нибудь куска хлеба и питался последними крохами своей
бедной любовницы - это уж было выше всяких сил! Чтоб что-нибудь, наконец,
предпринять, он решился, переломив самолюбие, послать к Зыкову повесть,
заклиная напечатать ее и вообще дать ему работу при журнале. Лично сам
Калинович не в состоянии был доставить свое творчество и выслушать, может
быть, от приятеля еще несколько горьких уроков; но, чтоб извинить себя, он
объяснил, что три месяца был болен и теперь еще никуда не выходит.
В ответ на это он получил письмо с черной печатью. Адрес был написан
женской рукой и весь смочен слезами. Ему отвечала жена Зыкова: "Друга
вашего, к которому вы пишете, более не существует на свете: две недели, как
он умер, все ожидая хоть еще раз увидеться с вами. С просьбой вашей я не
знаю, что делать. Не хотите ли, чтоб я послала ваше сочинение к Павлу
Николаичу, который, после смерти моего покойного мужа, хочет, кажется,
ужасно с нами поступать..." Далее Калинович не в состоянии был читать: это
был последний удар, который готовила ему нанести судьба. Он знал, что как ни
глубоко и ни сильно оскорбил его Зыков, но это был единственный человек в
Петербурге, который принял бы в нем человеческое участие и, по своему
влиянию, приспособил бы его к литературе, если уж в ней остался последний
ресурс для жизни; но теперь никого и ничего не стало...
Вы, юноши и неюноши, ищущие в Петербурге мест, занятий, хлеба, вы
поймете положение моего героя, зная, может быть, по опыту, что значит в этом
случае потерять последнюю опору, между тем как раздражающего свойства мысль
не перестает вас преследовать, что вот тут же, в этом Петербурге, сотни
деятельностей, тысячи служб с прекрасным жалованьем, с баснословными
квартирами, с любовью начальников, могущих для вас сделать вся и все - и
только вам ничего не дают и вас никуда не пускают! Чтоб скрыть от Настеньки
свое отчаяние, Калинович проворно ушел из дома. Голова его решительно
помутилась; то думалось ему, что не найдет ли он потерянного бумажника со
ста тысячами, то нельзя ли продать черту душу за деньги и, наконец, пойти в
разбойники, награбить и возвратиться жить в общество.
Вдруг раздался сзади его голос: "Яков Васильич!" Калинович вздрогнул
всем телом. Это был голос князя Ивана, и через минуту и сам он стоял перед
ним, соскочив на тротуар с щегольского фаэтона.
- Что вы и как вы? Тысячу вам вопросов и тысячу претензий. Помилуйте!
Хоть бы строчку!.. - говорил князь, пожимая, по обыкновению, обе руки
Калиновича.
- Я ничего: живу в Петербурге, - отвечал тот.
- Да; но что вы, скажите, служите здесь, занимаетесь литературой?
- Нет, не служу, а литературой немного занимаюсь.
- Да, - повторил князь, - но что ж вообще: хорошо... недурно идет?..
- Ни то, ни се, - отвечал Калинович.
звездах и золотом камергерском мундире. Кроме уж этих прихотливых и
честолюбивых желаний, впереди восставал еще более существенный вопрос:
деньги, привезенные Настенькой, конечно, должны были прожиться в
какой-нибудь год, но что потом будет? Калинович ниоткуда и ничего не
получал. Презрение и омерзение начинал он чувствовать к себе за свое
тунеядство: человек деятельный по натуре, способный к труду, он не мог
заработать какого-нибудь куска хлеба и питался последними крохами своей
бедной любовницы - это уж было выше всяких сил! Чтоб что-нибудь, наконец,
предпринять, он решился, переломив самолюбие, послать к Зыкову повесть,
заклиная напечатать ее и вообще дать ему работу при журнале. Лично сам
Калинович не в состоянии был доставить свое творчество и выслушать, может
быть, от приятеля еще несколько горьких уроков; но, чтоб извинить себя, он
объяснил, что три месяца был болен и теперь еще никуда не выходит.
В ответ на это он получил письмо с черной печатью. Адрес был написан
женской рукой и весь смочен слезами. Ему отвечала жена Зыкова: "Друга
вашего, к которому вы пишете, более не существует на свете: две недели, как
он умер, все ожидая хоть еще раз увидеться с вами. С просьбой вашей я не
знаю, что делать. Не хотите ли, чтоб я послала ваше сочинение к Павлу
Николаичу, который, после смерти моего покойного мужа, хочет, кажется,
ужасно с нами поступать..." Далее Калинович не в состоянии был читать: это
был последний удар, который готовила ему нанести судьба. Он знал, что как ни
глубоко и ни сильно оскорбил его Зыков, но это был единственный человек в
Петербурге, который принял бы в нем человеческое участие и, по своему
влиянию, приспособил бы его к литературе, если уж в ней остался последний
ресурс для жизни; но теперь никого и ничего не стало...
Вы, юноши и неюноши, ищущие в Петербурге мест, занятий, хлеба, вы
поймете положение моего героя, зная, может быть, по опыту, что значит в этом
случае потерять последнюю опору, между тем как раздражающего свойства мысль
не перестает вас преследовать, что вот тут же, в этом Петербурге, сотни
деятельностей, тысячи служб с прекрасным жалованьем, с баснословными
квартирами, с любовью начальников, могущих для вас сделать вся и все - и
только вам ничего не дают и вас никуда не пускают! Чтоб скрыть от Настеньки
свое отчаяние, Калинович проворно ушел из дома. Голова его решительно
помутилась; то думалось ему, что не найдет ли он потерянного бумажника со
ста тысячами, то нельзя ли продать черту душу за деньги и, наконец, пойти в
разбойники, награбить и возвратиться жить в общество.
Вдруг раздался сзади его голос: "Яков Васильич!" Калинович вздрогнул
всем телом. Это был голос князя Ивана, и через минуту и сам он стоял перед
ним, соскочив на тротуар с щегольского фаэтона.
- Что вы и как вы? Тысячу вам вопросов и тысячу претензий. Помилуйте!
Хоть бы строчку!.. - говорил князь, пожимая, по обыкновению, обе руки
Калиновича.
- Я ничего: живу в Петербурге, - отвечал тот.
- Да; но что вы, скажите, служите здесь, занимаетесь литературой?
- Нет, не служу, а литературой немного занимаюсь.
- Да, - повторил князь, - но что ж вообще: хорошо... недурно идет?..
- Ни то, ни се, - отвечал Калинович.