еническое
дарование! - проговорил, наконец, Белавин, сохранявший все это время такое
выражение в лице, по которому решительно нельзя было угадать, что у него на
уме.
- Ах, я очень рада! - подхватила Настенька. - Вдруг я сделаюсь
актрисой, - прибавила она, обращаясь к Калиновичу.
- Чего доброго! - отвечал тот.
Студент между тем пришел в какое-то исступление.
- Превосходно, превосходно! - восклицал он и, обратившись к Белавину,
стал того допрашивать: - Ну, а я что? Скажите, пожалуйста, как я?
- Ничего; к стиху только прислушивайтесь; надобно больше вникать в
смысл и вообще играть нервами, а не полнокровием!.. - отвечал тот.
- Да, действительно, я именно этого и хочу достигнуть, - согласился
студент. - Но вы превосходны! - обратился он к Настеньке. - И, конечно... я
не смею, но это было бы благодеяние - если б позволили просить вас сыграть у
нас Юлию. Театр у нашей хорошей знакомой, madame Volmar... я завтра же
съезжу к ней и скажу: она будет в восторге.
- Благодарю вас, но я никогда не играла, - полуотговаривалась
Настенька.
- De grace, soyez si bonne!* Будьте великодушны, я готов вас на коленях
просить! - приставал студент.
______________
* Умоляю, будьте так добры! (франц.).
- Нет-с, она не будет играть! - решил Калинович и, чтобы прекратить эту
сцену, обратился к Белавину и начал с ним совершенно другой разговор.
Студента, однако ж, это не остановило: он все-таки стал потихоньку
упрашивать Настеньку. Она его почти не слушала и, развернув Ромео, который
попался ей в первый еще раз, сама не замечая того, зачиталась.
- Ах, как это хорошо, боже мой! - говорила она.
Студент глядел на нее с каким-то умилением. Белавин тоже останавливал
на ней по временам свои задумчивые голубые глаза.
Часов в двенадцать гости стали прощаться.
- Ну, батюшка, вы таким владеете сокровищем!.. - сказал Белавин в
передней потихоньку Калиновичу.
Тот самодовольно улыбнулся и к Настеньке, однако, возвратился в
раздумье.
- Какой должен быть превосходный человек этот Белавин! - сказала она.
- Да, - отвечал ей машинально Калинович.
Мысли его были далеко в эту минуту.
IX
Сцена, которую я описал в предыдущей главе, стала повторяться довольно
часто, и нравственная стачка между Настенькой и Белавиным начала как-то ярче
и ярче высказываться. Калинович между тем все больше удалялся от них и
сосредоточивался в самом себе. Душа его была не такого закала, чтоб
наслаждаться тихой любовью и скромной дружбой. Маленький комфорт, который
его окружал, стал казаться ему смешон до гадости. С чувством какого-то
ожесточения отвертывался Калинович от магазинных окон, из которых так
красиво метались в глаза разные вещи, совершенно, кажется бы, необходимые
для каждого порядочного человека. Проходя мимо огромных домов, в бельэтажах
которых при вечернем освещении через зеркальные стекла виднелись цветы,
люстры, канделябры, огромные картины в золотых рамах, он невольно
приостанавливался и с озлобленной завистью думал: "Как здесь хорошо, и живут
же какие-нибудь болваны-счастливцы!" То же действие производили на него
экипажи, трехтысячные шубы и, наконец, служащий, мундирный Петербург. Он не
мог видеть без глубокого сердечного содрогания, когда выходил из
какого-ни
дарование! - проговорил, наконец, Белавин, сохранявший все это время такое
выражение в лице, по которому решительно нельзя было угадать, что у него на
уме.
- Ах, я очень рада! - подхватила Настенька. - Вдруг я сделаюсь
актрисой, - прибавила она, обращаясь к Калиновичу.
- Чего доброго! - отвечал тот.
Студент между тем пришел в какое-то исступление.
- Превосходно, превосходно! - восклицал он и, обратившись к Белавину,
стал того допрашивать: - Ну, а я что? Скажите, пожалуйста, как я?
- Ничего; к стиху только прислушивайтесь; надобно больше вникать в
смысл и вообще играть нервами, а не полнокровием!.. - отвечал тот.
- Да, действительно, я именно этого и хочу достигнуть, - согласился
студент. - Но вы превосходны! - обратился он к Настеньке. - И, конечно... я
не смею, но это было бы благодеяние - если б позволили просить вас сыграть у
нас Юлию. Театр у нашей хорошей знакомой, madame Volmar... я завтра же
съезжу к ней и скажу: она будет в восторге.
- Благодарю вас, но я никогда не играла, - полуотговаривалась
Настенька.
- De grace, soyez si bonne!* Будьте великодушны, я готов вас на коленях
просить! - приставал студент.
______________
* Умоляю, будьте так добры! (франц.).
- Нет-с, она не будет играть! - решил Калинович и, чтобы прекратить эту
сцену, обратился к Белавину и начал с ним совершенно другой разговор.
Студента, однако ж, это не остановило: он все-таки стал потихоньку
упрашивать Настеньку. Она его почти не слушала и, развернув Ромео, который
попался ей в первый еще раз, сама не замечая того, зачиталась.
- Ах, как это хорошо, боже мой! - говорила она.
Студент глядел на нее с каким-то умилением. Белавин тоже останавливал
на ней по временам свои задумчивые голубые глаза.
Часов в двенадцать гости стали прощаться.
- Ну, батюшка, вы таким владеете сокровищем!.. - сказал Белавин в
передней потихоньку Калиновичу.
Тот самодовольно улыбнулся и к Настеньке, однако, возвратился в
раздумье.
- Какой должен быть превосходный человек этот Белавин! - сказала она.
- Да, - отвечал ей машинально Калинович.
Мысли его были далеко в эту минуту.
IX
Сцена, которую я описал в предыдущей главе, стала повторяться довольно
часто, и нравственная стачка между Настенькой и Белавиным начала как-то ярче
и ярче высказываться. Калинович между тем все больше удалялся от них и
сосредоточивался в самом себе. Душа его была не такого закала, чтоб
наслаждаться тихой любовью и скромной дружбой. Маленький комфорт, который
его окружал, стал казаться ему смешон до гадости. С чувством какого-то
ожесточения отвертывался Калинович от магазинных окон, из которых так
красиво метались в глаза разные вещи, совершенно, кажется бы, необходимые
для каждого порядочного человека. Проходя мимо огромных домов, в бельэтажах
которых при вечернем освещении через зеркальные стекла виднелись цветы,
люстры, канделябры, огромные картины в золотых рамах, он невольно
приостанавливался и с озлобленной завистью думал: "Как здесь хорошо, и живут
же какие-нибудь болваны-счастливцы!" То же действие производили на него
экипажи, трехтысячные шубы и, наконец, служащий, мундирный Петербург. Он не
мог видеть без глубокого сердечного содрогания, когда выходил из
какого-ни