родолжал Калинович, - который отдал его в
университет, но он там ничего не делает. Сначала увлечен был Каратыгиным, а
теперь сдуру изучает Шекспира. Явился, наконец, ко мне, больному, начал тут
бесноваться...
- Ну, да; ты тогда был болен; а теперь что ж? Ты сам согласен, что
все-таки стремление это в нем благородно: как же презирать его за это? -
возразила Настенька.
- И особенно между петербургской молодежью, - вмешался Белавин, -
которая так вся подтянута, прилична, черства и никаких уж не имеет
стремлений ни к чему, что хоть немного выходит из обыденного порядка.
- Да, - подтвердила Настенька. - Но согласитесь, если с ним будут так
поступать и в нем убьют это стремление, явится недоверие к себе, охлаждение,
а потом и совсем замрет. Я, не зная ничего, приняла его, а Яков Васильич не
вышел... Он, представьте, заклинал меня, чтоб позволили ему бывать, говорит,
что имеет крайнюю надобность - так жалко! Может быть, у него в самом деле
есть талант.
- Какой тут талант! Что это такое! - воскликнул уж с досадою Калинович.
- Ничего не может быть несноснее для меня этой сладенькой миротворности,
которая хочет все приголубить, а в сущности это только нравственная
распущенность.
- Уж вовсе у меня это не распущенность, а очень сознательное чувство! -
возразила Настенька. - Он вот очень хорошо знает, - продолжала она, указав
на Калиновича и обращаясь более к Белавину, - знает, какой у меня ужасный
отрицательный взгляд был на божий мир; но когда именно пришло для меня время
такого несчастия, такого падения в общественном мнении, что каждый, кажется,
мог бросить в меня безнаказанно камень, однако никто, даже из людей, которых
я, может быть, сама оскорбляла, - никто не дал мне даже почувствовать этого
каким-нибудь двусмысленным взглядом, - тогда я поняла, что в каждом человеке
есть искра божья, искра любви, и перестала не любить и презирать людей.
- Нравственная перемена к лучшему, - заметил Белавин.
- Что ж тут к лучшему? - перебил Калинович. - Вы сами заклятой гонитель
зла... После этого нашего знакомого чиновного господина надобно только
похваливать да по головке гладить.
- Зло надобно преследовать, а добро все-таки любить, - отвечал спокойно
Белавин.
- И тогда только вы будете в человеке глубоко ненавидеть зло, когда вы
способны полюбить в нем искру, малейшую каплю добра! - подхватила Настенька
с полным одушевлением и ударив даже ручкой по столу.
- Браво! - воскликнул Белавин, аплодируя ей. - Якову Васильичу, сколько
я мог заметить, капли мало: он любит, чтоб во всем было осязательное
достоинство, чтоб все носило некоторый мундир, имело ранг; тогда он, может
быть, и поверит.
- Именно, - подхватила Настенька, - и в нем всегда была эта
наклонность. Форма ему иногда закрывала глаза на такое безобразие, которое
должно было с первого же разу возмутить душу. Вспомни, например, хоть свои
отношения с князем, - прибавила она Калиновичу, который очень хорошо
понимал, что его начинают унижать в споре, а потому рассердился не на шутку.
- Погодите! Я сейчас же вам доставлю удовольствие наслаждаться этой
искрой божьей. Я сейчас же выпишу этого господина. Постойте; пускай он вас
учитает! - проговорил он полушутливым и полудосадливым тоном и тут же
принялся писать записку.
- Зачем же выписывать, чтоб смеяться потом? - заметила Настенька.
университет, но он там ничего не делает. Сначала увлечен был Каратыгиным, а
теперь сдуру изучает Шекспира. Явился, наконец, ко мне, больному, начал тут
бесноваться...
- Ну, да; ты тогда был болен; а теперь что ж? Ты сам согласен, что
все-таки стремление это в нем благородно: как же презирать его за это? -
возразила Настенька.
- И особенно между петербургской молодежью, - вмешался Белавин, -
которая так вся подтянута, прилична, черства и никаких уж не имеет
стремлений ни к чему, что хоть немного выходит из обыденного порядка.
- Да, - подтвердила Настенька. - Но согласитесь, если с ним будут так
поступать и в нем убьют это стремление, явится недоверие к себе, охлаждение,
а потом и совсем замрет. Я, не зная ничего, приняла его, а Яков Васильич не
вышел... Он, представьте, заклинал меня, чтоб позволили ему бывать, говорит,
что имеет крайнюю надобность - так жалко! Может быть, у него в самом деле
есть талант.
- Какой тут талант! Что это такое! - воскликнул уж с досадою Калинович.
- Ничего не может быть несноснее для меня этой сладенькой миротворности,
которая хочет все приголубить, а в сущности это только нравственная
распущенность.
- Уж вовсе у меня это не распущенность, а очень сознательное чувство! -
возразила Настенька. - Он вот очень хорошо знает, - продолжала она, указав
на Калиновича и обращаясь более к Белавину, - знает, какой у меня ужасный
отрицательный взгляд был на божий мир; но когда именно пришло для меня время
такого несчастия, такого падения в общественном мнении, что каждый, кажется,
мог бросить в меня безнаказанно камень, однако никто, даже из людей, которых
я, может быть, сама оскорбляла, - никто не дал мне даже почувствовать этого
каким-нибудь двусмысленным взглядом, - тогда я поняла, что в каждом человеке
есть искра божья, искра любви, и перестала не любить и презирать людей.
- Нравственная перемена к лучшему, - заметил Белавин.
- Что ж тут к лучшему? - перебил Калинович. - Вы сами заклятой гонитель
зла... После этого нашего знакомого чиновного господина надобно только
похваливать да по головке гладить.
- Зло надобно преследовать, а добро все-таки любить, - отвечал спокойно
Белавин.
- И тогда только вы будете в человеке глубоко ненавидеть зло, когда вы
способны полюбить в нем искру, малейшую каплю добра! - подхватила Настенька
с полным одушевлением и ударив даже ручкой по столу.
- Браво! - воскликнул Белавин, аплодируя ей. - Якову Васильичу, сколько
я мог заметить, капли мало: он любит, чтоб во всем было осязательное
достоинство, чтоб все носило некоторый мундир, имело ранг; тогда он, может
быть, и поверит.
- Именно, - подхватила Настенька, - и в нем всегда была эта
наклонность. Форма ему иногда закрывала глаза на такое безобразие, которое
должно было с первого же разу возмутить душу. Вспомни, например, хоть свои
отношения с князем, - прибавила она Калиновичу, который очень хорошо
понимал, что его начинают унижать в споре, а потому рассердился не на шутку.
- Погодите! Я сейчас же вам доставлю удовольствие наслаждаться этой
искрой божьей. Я сейчас же выпишу этого господина. Постойте; пускай он вас
учитает! - проговорил он полушутливым и полудосадливым тоном и тут же
принялся писать записку.
- Зачем же выписывать, чтоб смеяться потом? - заметила Настенька.