авин приехал. Калинович представил
его Настеньке, как бы хозяйке дома: она немного сконфузилась.
- Мы еще без вас уже много о вас говорили, - сказал гость
бесцеремонным, но вежливым тоном, пожимая ее маленькую ручку.
- А он говорил обо мне? - спросила Настенька, взглянув на Калиновича.
- Да, - отвечал значительно Белавин, садясь и опираясь на свою дорогую
трость.
- Ну, однако, скажите, - продолжал он, обращаясь к Настеньке, как бы
старый знакомый, - вы, вероятно, в первый раз еще в Петербурге? Скажите,
какое произвел он на вас впечатление? Я всегда интересуюсь знать, как все
это отражается на свежем человеке.
- Я еще почти не видала Петербурга и могу сказать только, что
зодчество, или, собственно, скульптура - одно, что поразило меня, потому что
в других местах России... я не знаю, если это и есть, то так мало, что вы
этого не увидите; но здесь чувствуется, что существует это искусство, это
бросается в глаза. Эти лошади на мосту, сфинксы, на домах статуи...
Так старалась объяснить намеками свою мысль Настенька, видимо, желавшая
заговорить о чем-нибудь поумнее.
- А что, пожалуй, что это и верно! - произнес в ответ ей Белавин. - Я
сам вот теперь себя поверяю! Действительно, это так; а между тем мы занимаем
не мили, а сотни градусов, и чтоб иметь только понятие о зодчестве, надобно
ехать в Петербург - это невозможно!.. Страна чересчур уж малообильная
изящными искусствами... Слишком уж!..
- В театр теперь все сбираемся и не можем никак попасть - так это
досадно! - продолжала Настенька.
- В театр-с, непременно в театр! - подхватил Белавин. - Но только не в
Александринку - боже вас сохрани! - а то испортите первое впечатление. В
итальянскую оперу ступайте. Это и Эрмитаж, я вам скажу, - два места в
Петербурге, где действительно можно провести время эстетически.
- Да, и в Эрмитаж, - подхватила Настенька.
- Непременно. И вот вам совет: не начинайте с испанской школы, а то
увидите Мурильо{297}, и он убьет у вас все остальное, так что вы смотреть не
захотите, потому что Рафаэль тут очень слаб... Немецкая эта школа и плоха и
мала... Во французской Пуссен{297} еще вас немного затронет, но Мурильо...
этакой страстности в колорите, в положении... боже ты мой! И все это
сдержанное, соразмеренное величайшим художественным тактом - неподражаемо!
Он и богатство фламандской школы... это восхитительно...
- Ах, как я рада! - произнесла Настенька, пришедшая в волнение от одной
уж мысли, что все это увидит. - Я не знаю, - продолжала она, - для музыки я,
кажется, просто не рождена, потому что у меня очень дурной слух; но театр...
Я, конечно, сносного даже не видала, по, кажется, могу ужасно к нему
привязаться. И так мне вот досадно на Якова Васильича: третьего дня,
вообразите, приходил к нему какой-то молодой человек, Иволгин, который, как
сам он говорит, страстно любит театр и непременно хочет быть актером; но
Яков Васильич именно за это не хочет быть с ним знаком! Это неумно и
несовременно!
Последние слова Настенька произнесла с большим одушевлением. Белавин
все пристальней и внимательней в нее вглядывался.
- Да, - подтвердил он ей.
Калинович между тем улыбался.
- Это вот тот самый студент, который в театре к нам прислушивался, -
сказал он Белавину.
Тот кивнул головой.
- Сын очень богатого отца, - п
его Настеньке, как бы хозяйке дома: она немного сконфузилась.
- Мы еще без вас уже много о вас говорили, - сказал гость
бесцеремонным, но вежливым тоном, пожимая ее маленькую ручку.
- А он говорил обо мне? - спросила Настенька, взглянув на Калиновича.
- Да, - отвечал значительно Белавин, садясь и опираясь на свою дорогую
трость.
- Ну, однако, скажите, - продолжал он, обращаясь к Настеньке, как бы
старый знакомый, - вы, вероятно, в первый раз еще в Петербурге? Скажите,
какое произвел он на вас впечатление? Я всегда интересуюсь знать, как все
это отражается на свежем человеке.
- Я еще почти не видала Петербурга и могу сказать только, что
зодчество, или, собственно, скульптура - одно, что поразило меня, потому что
в других местах России... я не знаю, если это и есть, то так мало, что вы
этого не увидите; но здесь чувствуется, что существует это искусство, это
бросается в глаза. Эти лошади на мосту, сфинксы, на домах статуи...
Так старалась объяснить намеками свою мысль Настенька, видимо, желавшая
заговорить о чем-нибудь поумнее.
- А что, пожалуй, что это и верно! - произнес в ответ ей Белавин. - Я
сам вот теперь себя поверяю! Действительно, это так; а между тем мы занимаем
не мили, а сотни градусов, и чтоб иметь только понятие о зодчестве, надобно
ехать в Петербург - это невозможно!.. Страна чересчур уж малообильная
изящными искусствами... Слишком уж!..
- В театр теперь все сбираемся и не можем никак попасть - так это
досадно! - продолжала Настенька.
- В театр-с, непременно в театр! - подхватил Белавин. - Но только не в
Александринку - боже вас сохрани! - а то испортите первое впечатление. В
итальянскую оперу ступайте. Это и Эрмитаж, я вам скажу, - два места в
Петербурге, где действительно можно провести время эстетически.
- Да, и в Эрмитаж, - подхватила Настенька.
- Непременно. И вот вам совет: не начинайте с испанской школы, а то
увидите Мурильо{297}, и он убьет у вас все остальное, так что вы смотреть не
захотите, потому что Рафаэль тут очень слаб... Немецкая эта школа и плоха и
мала... Во французской Пуссен{297} еще вас немного затронет, но Мурильо...
этакой страстности в колорите, в положении... боже ты мой! И все это
сдержанное, соразмеренное величайшим художественным тактом - неподражаемо!
Он и богатство фламандской школы... это восхитительно...
- Ах, как я рада! - произнесла Настенька, пришедшая в волнение от одной
уж мысли, что все это увидит. - Я не знаю, - продолжала она, - для музыки я,
кажется, просто не рождена, потому что у меня очень дурной слух; но театр...
Я, конечно, сносного даже не видала, по, кажется, могу ужасно к нему
привязаться. И так мне вот досадно на Якова Васильича: третьего дня,
вообразите, приходил к нему какой-то молодой человек, Иволгин, который, как
сам он говорит, страстно любит театр и непременно хочет быть актером; но
Яков Васильич именно за это не хочет быть с ним знаком! Это неумно и
несовременно!
Последние слова Настенька произнесла с большим одушевлением. Белавин
все пристальней и внимательней в нее вглядывался.
- Да, - подтвердил он ей.
Калинович между тем улыбался.
- Это вот тот самый студент, который в театре к нам прислушивался, -
сказал он Белавину.
Тот кивнул головой.
- Сын очень богатого отца, - п