ехал на другую квартиру.
- А! - произнес Белавин.
- Особа, о которой мы с вами говорили, тоже приехала сюда, -
присовокупил он с улыбкой и потупившись.
- А! - произнес опять Белавин, тоже несколько потупившись. - Очень рад,
- прибавил он.
Калинович с некоторым усилием объявил, что он желал бы познакомить
Белавина с ней, и потому просит его как-нибудь уделить им вечерок.
- Непременно-с; сегодня же, если позволите, - отвечал Белавин.
Затем они потолковали еще с полчаса о разных новостях, причем хозяин
разговорился, между прочим, об одной капитальной журнальной статье, разобрал
ее с свойственной ему тонкостью и, не найдя в ней ничего нового и
серьезного, воскликнул: - Что это за бедность умственная, удивительно!
- Удивительно! - повторил и Калинович за ним.
Распростившись, он пошел к своей Настеньке. Белавин между тем, позвав
человека, велел, чтоб подавали экипаж, намереваясь часа два походить по
Невскому, а потом ехать в английский клуб обедать. Странное и довольно
любопытное явление могут представить читателю эти два человека, которых мы
видели теперь вместе. Белавин, сколько можно было его понять, по всем его
убеждениям, был истый романтик, идеалист, - как хотите, назовите. Богатый
человек, он почти не служил, говоря, что не может укладываться ни в какой
служебной рамке. Всю почти первую молодость он путешествовал: Рим знал до
последней его картины, до самого глухого переулка; прошел пешком всю
Швейцарию; жил и учился в Париже, в Лондоне... но и только! Во всем
остальном жизнь его была в высшей степени однообразна и бесцветна. Вся она
как будто бы состояла из этого стремления к образованию, из толков об
изящном, о науке, о политике, из хороших потом обедов, из житья летом в
своей усадьбе или на даче, но всегда при удивительно хорошем местоположении.
Даже имением своим он управлял особенно как-то расчетливо и спокойно. Самые
искренние его приятели в отношении собственного его сердца знали только то,
что когда-то он был влюблен в девушку, которой за него не выдали, потом был
в самых интимных отношениях с очень милой и умной дамой, которая умерла; на
все это, однако, для самого Белавина прошло, по-видимому, легко; как будто
ни одного дня в жизни его не существовало, когда бы он был грустен, да и
повода как будто к тому не было, - тогда как героя моего, при всех
свойственных ему практических стремлениях, мы уже около трех лет находим в
истинно романтическом положении. Чем это условливалось? В самом ли деле в
романтизме лежит большая доля бесстрастности, или вообще романтики, как люди
более требовательные, с более строгим идеалом, не так склонны подпадать
увлечениям, а потому как будто бы меньше живут и меньше оступаются?
В ожидании Белавина мои молодые хозяева несколько поприготовились. В
маленькой зальце и кабинете пол был навощен; зажжена была вновь купленная
лампа; предположено было, чтоб чай, приготовленный с несколько изысканными
принадлежностями, разливала сама Настенька, словом - проектировался один из
тех чайных вечеров, которыми так изобилует чиновничий Петербург.
- Вы извольте одеться по-домашнему, не нарядно, но только посвежей, -
сказал Калинович Настеньке. Он желал ею похвастаться перед Белавиным.
- Да, мой друг, хорошо, - отвечала та, угадывая его намерение.
Часов в девять раздался звонок: Бел
- А! - произнес Белавин.
- Особа, о которой мы с вами говорили, тоже приехала сюда, -
присовокупил он с улыбкой и потупившись.
- А! - произнес опять Белавин, тоже несколько потупившись. - Очень рад,
- прибавил он.
Калинович с некоторым усилием объявил, что он желал бы познакомить
Белавина с ней, и потому просит его как-нибудь уделить им вечерок.
- Непременно-с; сегодня же, если позволите, - отвечал Белавин.
Затем они потолковали еще с полчаса о разных новостях, причем хозяин
разговорился, между прочим, об одной капитальной журнальной статье, разобрал
ее с свойственной ему тонкостью и, не найдя в ней ничего нового и
серьезного, воскликнул: - Что это за бедность умственная, удивительно!
- Удивительно! - повторил и Калинович за ним.
Распростившись, он пошел к своей Настеньке. Белавин между тем, позвав
человека, велел, чтоб подавали экипаж, намереваясь часа два походить по
Невскому, а потом ехать в английский клуб обедать. Странное и довольно
любопытное явление могут представить читателю эти два человека, которых мы
видели теперь вместе. Белавин, сколько можно было его понять, по всем его
убеждениям, был истый романтик, идеалист, - как хотите, назовите. Богатый
человек, он почти не служил, говоря, что не может укладываться ни в какой
служебной рамке. Всю почти первую молодость он путешествовал: Рим знал до
последней его картины, до самого глухого переулка; прошел пешком всю
Швейцарию; жил и учился в Париже, в Лондоне... но и только! Во всем
остальном жизнь его была в высшей степени однообразна и бесцветна. Вся она
как будто бы состояла из этого стремления к образованию, из толков об
изящном, о науке, о политике, из хороших потом обедов, из житья летом в
своей усадьбе или на даче, но всегда при удивительно хорошем местоположении.
Даже имением своим он управлял особенно как-то расчетливо и спокойно. Самые
искренние его приятели в отношении собственного его сердца знали только то,
что когда-то он был влюблен в девушку, которой за него не выдали, потом был
в самых интимных отношениях с очень милой и умной дамой, которая умерла; на
все это, однако, для самого Белавина прошло, по-видимому, легко; как будто
ни одного дня в жизни его не существовало, когда бы он был грустен, да и
повода как будто к тому не было, - тогда как героя моего, при всех
свойственных ему практических стремлениях, мы уже около трех лет находим в
истинно романтическом положении. Чем это условливалось? В самом ли деле в
романтизме лежит большая доля бесстрастности, или вообще романтики, как люди
более требовательные, с более строгим идеалом, не так склонны подпадать
увлечениям, а потому как будто бы меньше живут и меньше оступаются?
В ожидании Белавина мои молодые хозяева несколько поприготовились. В
маленькой зальце и кабинете пол был навощен; зажжена была вновь купленная
лампа; предположено было, чтоб чай, приготовленный с несколько изысканными
принадлежностями, разливала сама Настенька, словом - проектировался один из
тех чайных вечеров, которыми так изобилует чиновничий Петербург.
- Вы извольте одеться по-домашнему, не нарядно, но только посвежей, -
сказал Калинович Настеньке. Он желал ею похвастаться перед Белавиным.
- Да, мой друг, хорошо, - отвечала та, угадывая его намерение.
Часов в девять раздался звонок: Бел