ать, а
она боится: как темно, так останавливаемся ночевать, не едем... Мне кусок в
горло нейдет, а она ест, как корова... храпит. Потом у нас колесо сломалось;
извозчик нам нагрубил, и в Москве, наконец, я решительно осталась
одна-одинехонька. Никого не знаю - ужас! Поехала, однако, на железную
дорогу; там хотела сэкономничать, взяла в третьем классе - и, представь
себе, очутилась решительно между мужиками: от тулупов воняет; а тут еще
пьяный какой-то навязался, - начал со мной куртизанить. Ночь наступила...
ужас, я тебе говорю. Когда здесь вышла из вагона, так просто перекрестилась.
"Господи, думаю, неужели теперь я не одна и увижу его, моего друга, моего
ангела!" Ох, как я тебя люблю!
Говоря последние слова, Настенька обвила Калиновича руками и прижалась
к его груди. Он поцеловал ее в раздумье.
- Нет, так любить невозможно! - проговорил он.
- Отчего невозможно? - спросила Настенька.
- Так невозможно, - проговорил Калинович, и на глазах его снова
навернулись слезы.
VIII
На первое время Настенька точно благодать принесла в житье-бытье
Калиновича. Здоровье его поправилось совершенно; ему возвратилась его
прежняя опрятность и джентльментство в одежде. Вместо грязного нумера была
нанята небольшая, но чистенькая и светлая квартирка, которую они очень мило
убрали. Настеньку первое время беспокоила еще мысль о свадьбе, но заговорить
и потребовать самой этого - было очень щекотливо, а Калинович тоже не
начинал. Впрочем, она, чтоб успокоить отца, написала ему, что замужем, и с
умыслом показала это письмо Калиновичу.
- Посмотри, друг мой, что я пишу, - сказала она с улыбкой.
- Да, хорошо, - отвечал он, тоже с улыбкой, и разговор тем кончился.
Благодаря свободе столичных нравов положение их не возбуждало ни с
какой стороны ни толков, ни порицаний, тем более, что жили они почти
уединенно. У них только бывали Белавин и молодой студент Иволгин. Первого
пригласил сам Калинович, сказав еще наперед Настеньке: "Я тебя, друг мой,
познакомлю с одним очень умным человеком, Белавиным. Сегодня зайду к нему, и
он, вероятно, как-нибудь вечерком завернет к нам". Настеньке на первый раз
было это не совсем приятно.
- Нет... я не выйду, - сказала она, - мне будет неловко... все, как
хочешь, при наших отношениях... Я лучше за ширмами послушаю, как вы, два
умные человека, будете говорить.
- Вот вздор какой! С таким развитым и деликатным человеком разве может
быть неловко? - возразил Калинович и ушел.
В это самое утро, нежась и развалясь в вольтеровском кресле, сидел
Белавин в своем кабинете, уставленном по всем трем стенам шкапами с книгами,
наверху которых стояли мраморные бюсты великих людей. Перед ним на столе
валялись целые кипы всевозможных журналов и газет. От нечего ли делать или
по любви к подобному занятию, но только он с полчаса уже играл хлыстом с
красивейшим водолазом, у которого глаза были, ей-богу, умней другого
человека и который, как бы потешая господина, то ласково огрызался, тщетно
стараясь поймать своей страшной пастью кончик хлыста, то падал на мягкий
ковер и грациозно начинал кататься.
Вошел Калинович.
- Здравствуйте, - проговорил своим приветливым тоном Белавин, и после
обычных с обеих сторон жалоб на петербургскую погоду Калинович сказал:
- Я теперь пере
она боится: как темно, так останавливаемся ночевать, не едем... Мне кусок в
горло нейдет, а она ест, как корова... храпит. Потом у нас колесо сломалось;
извозчик нам нагрубил, и в Москве, наконец, я решительно осталась
одна-одинехонька. Никого не знаю - ужас! Поехала, однако, на железную
дорогу; там хотела сэкономничать, взяла в третьем классе - и, представь
себе, очутилась решительно между мужиками: от тулупов воняет; а тут еще
пьяный какой-то навязался, - начал со мной куртизанить. Ночь наступила...
ужас, я тебе говорю. Когда здесь вышла из вагона, так просто перекрестилась.
"Господи, думаю, неужели теперь я не одна и увижу его, моего друга, моего
ангела!" Ох, как я тебя люблю!
Говоря последние слова, Настенька обвила Калиновича руками и прижалась
к его груди. Он поцеловал ее в раздумье.
- Нет, так любить невозможно! - проговорил он.
- Отчего невозможно? - спросила Настенька.
- Так невозможно, - проговорил Калинович, и на глазах его снова
навернулись слезы.
VIII
На первое время Настенька точно благодать принесла в житье-бытье
Калиновича. Здоровье его поправилось совершенно; ему возвратилась его
прежняя опрятность и джентльментство в одежде. Вместо грязного нумера была
нанята небольшая, но чистенькая и светлая квартирка, которую они очень мило
убрали. Настеньку первое время беспокоила еще мысль о свадьбе, но заговорить
и потребовать самой этого - было очень щекотливо, а Калинович тоже не
начинал. Впрочем, она, чтоб успокоить отца, написала ему, что замужем, и с
умыслом показала это письмо Калиновичу.
- Посмотри, друг мой, что я пишу, - сказала она с улыбкой.
- Да, хорошо, - отвечал он, тоже с улыбкой, и разговор тем кончился.
Благодаря свободе столичных нравов положение их не возбуждало ни с
какой стороны ни толков, ни порицаний, тем более, что жили они почти
уединенно. У них только бывали Белавин и молодой студент Иволгин. Первого
пригласил сам Калинович, сказав еще наперед Настеньке: "Я тебя, друг мой,
познакомлю с одним очень умным человеком, Белавиным. Сегодня зайду к нему, и
он, вероятно, как-нибудь вечерком завернет к нам". Настеньке на первый раз
было это не совсем приятно.
- Нет... я не выйду, - сказала она, - мне будет неловко... все, как
хочешь, при наших отношениях... Я лучше за ширмами послушаю, как вы, два
умные человека, будете говорить.
- Вот вздор какой! С таким развитым и деликатным человеком разве может
быть неловко? - возразил Калинович и ушел.
В это самое утро, нежась и развалясь в вольтеровском кресле, сидел
Белавин в своем кабинете, уставленном по всем трем стенам шкапами с книгами,
наверху которых стояли мраморные бюсты великих людей. Перед ним на столе
валялись целые кипы всевозможных журналов и газет. От нечего ли делать или
по любви к подобному занятию, но только он с полчаса уже играл хлыстом с
красивейшим водолазом, у которого глаза были, ей-богу, умней другого
человека и который, как бы потешая господина, то ласково огрызался, тщетно
стараясь поймать своей страшной пастью кончик хлыста, то падал на мягкий
ковер и грациозно начинал кататься.
Вошел Калинович.
- Здравствуйте, - проговорил своим приветливым тоном Белавин, и после
обычных с обеих сторон жалоб на петербургскую погоду Калинович сказал:
- Я теперь пере