вам было, если б он больной был
далеко от вас: вы бы, конечно, пешком убежали к нему..." Ну и разжалобила.
Калинович качал головой.
- Ну, а капитан что? - спросил он.
- Ах, душка, с капитаном у меня целая история была! - отвечала
Настенька. - Первые дни он только дулся; я и думала, что тем кончится:
промолчит по обыкновению. Однако вдруг приходит ко мне и своим, знаешь,
запинающимся языком говорит, что вот я еду, отец почти при смерти, и на кого
я его оставлю... Мучил, я тебе говорю, терзал меня, как я не знаю что... И,
наконец, прямо говорит, что ты меня опять обманешь, что ты, бывши еще здесь,
сватался к этой Полине и княжеской дочке и что оттого уехал в Петербург, что
тебе везде отказали... Тут уж я больше не вытерпела, вспылила. "Не смейте,
говорю, дяденька, говорить мне про этого человека, которого вы не можете
понимать; а в отношении меня, говорю, любовь ваша не дает вам права мучить
меня. Если, говорю, я оставляю умирающего отца, так это нелегко мне сделать,
и вы, вместо того чтоб меня хоть сколько-нибудь поддержать и утешить в моем
ужасном положении, вы вливаете еще мне яду в сердце и хотите поселить
недоверие к человеку, для которого я всем жертвую!" И сама, знаешь,
горько-горько заплакала; но он и тут меня не пожалел, а пошел к отцу и такую
штучку подвел, что если я хочу ехать, так чтоб его с собой взяла,
заступником моим против тебя. Можешь себе представить, как это взорвало меня
с моим самолюбием! Я велела ему сказать через людей, что я хоть и девушка,
но мне двадцать три года, и в гувернерах я не нуждаюсь, да и возить мне их с
собой не на что... Так и кончилось, так я и уехала, почти не простясь с ним.
Калинович опять покачал головой.
- Ну зачем это? Он любит тебя... - проговорил он.
- Может быть, - возразила Настенька, вздохнув, - но только ужасно какой
упрямый человек! Вообрази себе: при отъезде моем он ни в чем не хотел мне
помочь, так что я решительно обо всем сама должна была хлопотать. Во-первых,
денег надо было достать. Я очень хорошо знала, что у тебя их мало, и вдруг я
приеду без ничего... Имение решилась заложить, отцу сказала - он позволил;
однако, говорят, скоро этого нельзя сделать. "Господи, думаю, что ж мне
делать?" А на сердце между тем так накипело, что не жить - не быть, а ехать
к тебе. Придумала занять у почтмейстера и вот, душа моя, видела скупого
человека - ужас! Целую неделю я каждый день к нему ездила. Решился, наконец,
за какие-то страшные проценты... после мне уж растолковали. Выхлопотала я,
наконец, все эти бумаги. Румянцев, спасибо, все помогал, его уж все
посылала. Привожу их к нему, стал он деньги отсчитывать и, представь себе,
дрожит, слезы на глазах: "Не обманите, говорит, меня!" - просто плачет.
Проговорив это. Настенька утомилась и задумалась.
- Потом прощанья эти, расставанья начались, - снова продолжала она. -
Отца уж только тем и утешала, что обещала к нему осенью непременно приехать
вместе с тобой. И, пожалуйста, друг мой, поедем... Это будет единственным
для меня утешением в моем эгоистическом поступке.
Калинович думал.
- Как же ты ехала? Неужели даже без девушки? - спросил он, как бы желая
переменить разговор и не отвечая на последние слова Настеньки.
- Да... Из города, впрочем, я выехала с одной помещицей, - отвечала
она, - дура ужасная, и - можешь вообразить мое нетерпение скорей доех
далеко от вас: вы бы, конечно, пешком убежали к нему..." Ну и разжалобила.
Калинович качал головой.
- Ну, а капитан что? - спросил он.
- Ах, душка, с капитаном у меня целая история была! - отвечала
Настенька. - Первые дни он только дулся; я и думала, что тем кончится:
промолчит по обыкновению. Однако вдруг приходит ко мне и своим, знаешь,
запинающимся языком говорит, что вот я еду, отец почти при смерти, и на кого
я его оставлю... Мучил, я тебе говорю, терзал меня, как я не знаю что... И,
наконец, прямо говорит, что ты меня опять обманешь, что ты, бывши еще здесь,
сватался к этой Полине и княжеской дочке и что оттого уехал в Петербург, что
тебе везде отказали... Тут уж я больше не вытерпела, вспылила. "Не смейте,
говорю, дяденька, говорить мне про этого человека, которого вы не можете
понимать; а в отношении меня, говорю, любовь ваша не дает вам права мучить
меня. Если, говорю, я оставляю умирающего отца, так это нелегко мне сделать,
и вы, вместо того чтоб меня хоть сколько-нибудь поддержать и утешить в моем
ужасном положении, вы вливаете еще мне яду в сердце и хотите поселить
недоверие к человеку, для которого я всем жертвую!" И сама, знаешь,
горько-горько заплакала; но он и тут меня не пожалел, а пошел к отцу и такую
штучку подвел, что если я хочу ехать, так чтоб его с собой взяла,
заступником моим против тебя. Можешь себе представить, как это взорвало меня
с моим самолюбием! Я велела ему сказать через людей, что я хоть и девушка,
но мне двадцать три года, и в гувернерах я не нуждаюсь, да и возить мне их с
собой не на что... Так и кончилось, так я и уехала, почти не простясь с ним.
Калинович опять покачал головой.
- Ну зачем это? Он любит тебя... - проговорил он.
- Может быть, - возразила Настенька, вздохнув, - но только ужасно какой
упрямый человек! Вообрази себе: при отъезде моем он ни в чем не хотел мне
помочь, так что я решительно обо всем сама должна была хлопотать. Во-первых,
денег надо было достать. Я очень хорошо знала, что у тебя их мало, и вдруг я
приеду без ничего... Имение решилась заложить, отцу сказала - он позволил;
однако, говорят, скоро этого нельзя сделать. "Господи, думаю, что ж мне
делать?" А на сердце между тем так накипело, что не жить - не быть, а ехать
к тебе. Придумала занять у почтмейстера и вот, душа моя, видела скупого
человека - ужас! Целую неделю я каждый день к нему ездила. Решился, наконец,
за какие-то страшные проценты... после мне уж растолковали. Выхлопотала я,
наконец, все эти бумаги. Румянцев, спасибо, все помогал, его уж все
посылала. Привожу их к нему, стал он деньги отсчитывать и, представь себе,
дрожит, слезы на глазах: "Не обманите, говорит, меня!" - просто плачет.
Проговорив это. Настенька утомилась и задумалась.
- Потом прощанья эти, расставанья начались, - снова продолжала она. -
Отца уж только тем и утешала, что обещала к нему осенью непременно приехать
вместе с тобой. И, пожалуйста, друг мой, поедем... Это будет единственным
для меня утешением в моем эгоистическом поступке.
Калинович думал.
- Как же ты ехала? Неужели даже без девушки? - спросил он, как бы желая
переменить разговор и не отвечая на последние слова Настеньки.
- Да... Из города, впрочем, я выехала с одной помещицей, - отвечала
она, - дура ужасная, и - можешь вообразить мое нетерпение скорей доех