сухопарые солдаты; двое
чухонцев отпихивали шестом от моста огромную лайбу с дровами. Всему этому
люду Калинович позавидовал.
"Каждый, кажется, мужик, - думал он, - способный, как животное,
перетаскивать на своих плечах тяжесть, нужней для Петербурга, чем человек
думающий, как будто бы ума уж здесь больше всего накопилось, тогда как в
сущности одна только хитрость, коварство и терпение сюда пролезли.
Справедливо сказано, что посреди этой, всюду кидающейся в глаза, неизящной
роскоши, и, наконец, при этой сотне объявленных увеселений, в которых вы
наперед знаете, что намека на удовольствие не получите, посреди всего этого
единственное впечатление, которое может вынесть человек мыслящий, - это
отчаяние, безвыходное, безотрадное отчаяние. "Lasciate ogni speranza, voi
ch'entrate!"* написал бы я на въездных сюда воротах для честных бедняков!" -
заключил он и пошел в свой нумер, почти не чувствуя, как брызгал ему в лицо
дождик, заползал даже за галстук, и что новые полусапожки его промокли
насквозь.
______________
* Оставь надежду всяк сюда входящий! (Данте, "Ад").
V
Разбитая надежда на литературу и неудавшаяся попытка начать службу, -
этих двух ударов, которыми оприветствовал Калиновича Петербург, было слишком
достаточно, чтобы, соединившись с климатом, свалить его с ног: он заболел
нервной горячкой, и первое время болезни, когда был почти в беспамятстве,
ему было еще как-то легче, но с возвращением сознания душевное его состояние
стало доходить по временам до пределов невыносимой тоски. Вместо
комфортабельной жизни, вместо видного положения в обществе, знакомства с
разными государственными людьми, которым нужен литератор, нужен ум, он лежал
больной в мрачном, сыром нумере один-одинехонек. Чтобы иметь хоть
кого-нибудь около себя, он принужден был нанять за дешевую плату неопрятного
и оборванного лакея, который, тоже, видно, испытав неудачи в Петербурге, был
мрачен и суров и находил какое-то особенное наслаждение не исполнять или не
понимать того, что ему приказывали.
В своем мучительном уединении бедный герой мой, как нарочно, припоминал
блаженное время своей болезни в уездном городке; еще с раннего утра
обыкновенно являлся к нему Петр Михайлыч и придумывал всевозможные рассказы,
чтоб только развлечь его; потом, уходя домой, говорил, как бы сквозь зубы:
"После обеда, я думаю, Настя зайдет", - и она действительно приходила; а
теперь сотни прелестнейших женщин, может быть, проносятся в красивых
экипажах мимо его квартиры, и хоть бы одна даже взглянула на его темные и
грязные окна! Чрез несколько дней, впрочем, из пятисот тысяч жителей нашлась
одна добрая душа: это был сосед Калиновича, живший еще этажом выше его, -
молодой немец, с толстыми ногами, простоватой физиономией и с какими-то
необыкновенно добродушными вихрами по всей голове. Калинович еще прежде с
ним познакомился, ходя иногда обедать за общий стол, и с первых же слов
немец показался ему так глуп, что он не стал с ним и говорить. Несмотря на
это, добрый юноша, услышав о болезни Калиновича, приотворил в одно утро
осторожно дверь и, выставив одни только свои вихры, проговорил:
- Вы больны?
- Да, болен. Войдите, - отвечал Калинович слабым голосом.
Немец вошел.
- Может быть, я вас беспокою? - проговорил он, жеманно к
чухонцев отпихивали шестом от моста огромную лайбу с дровами. Всему этому
люду Калинович позавидовал.
"Каждый, кажется, мужик, - думал он, - способный, как животное,
перетаскивать на своих плечах тяжесть, нужней для Петербурга, чем человек
думающий, как будто бы ума уж здесь больше всего накопилось, тогда как в
сущности одна только хитрость, коварство и терпение сюда пролезли.
Справедливо сказано, что посреди этой, всюду кидающейся в глаза, неизящной
роскоши, и, наконец, при этой сотне объявленных увеселений, в которых вы
наперед знаете, что намека на удовольствие не получите, посреди всего этого
единственное впечатление, которое может вынесть человек мыслящий, - это
отчаяние, безвыходное, безотрадное отчаяние. "Lasciate ogni speranza, voi
ch'entrate!"* написал бы я на въездных сюда воротах для честных бедняков!" -
заключил он и пошел в свой нумер, почти не чувствуя, как брызгал ему в лицо
дождик, заползал даже за галстук, и что новые полусапожки его промокли
насквозь.
______________
* Оставь надежду всяк сюда входящий! (Данте, "Ад").
V
Разбитая надежда на литературу и неудавшаяся попытка начать службу, -
этих двух ударов, которыми оприветствовал Калиновича Петербург, было слишком
достаточно, чтобы, соединившись с климатом, свалить его с ног: он заболел
нервной горячкой, и первое время болезни, когда был почти в беспамятстве,
ему было еще как-то легче, но с возвращением сознания душевное его состояние
стало доходить по временам до пределов невыносимой тоски. Вместо
комфортабельной жизни, вместо видного положения в обществе, знакомства с
разными государственными людьми, которым нужен литератор, нужен ум, он лежал
больной в мрачном, сыром нумере один-одинехонек. Чтобы иметь хоть
кого-нибудь около себя, он принужден был нанять за дешевую плату неопрятного
и оборванного лакея, который, тоже, видно, испытав неудачи в Петербурге, был
мрачен и суров и находил какое-то особенное наслаждение не исполнять или не
понимать того, что ему приказывали.
В своем мучительном уединении бедный герой мой, как нарочно, припоминал
блаженное время своей болезни в уездном городке; еще с раннего утра
обыкновенно являлся к нему Петр Михайлыч и придумывал всевозможные рассказы,
чтоб только развлечь его; потом, уходя домой, говорил, как бы сквозь зубы:
"После обеда, я думаю, Настя зайдет", - и она действительно приходила; а
теперь сотни прелестнейших женщин, может быть, проносятся в красивых
экипажах мимо его квартиры, и хоть бы одна даже взглянула на его темные и
грязные окна! Чрез несколько дней, впрочем, из пятисот тысяч жителей нашлась
одна добрая душа: это был сосед Калиновича, живший еще этажом выше его, -
молодой немец, с толстыми ногами, простоватой физиономией и с какими-то
необыкновенно добродушными вихрами по всей голове. Калинович еще прежде с
ним познакомился, ходя иногда обедать за общий стол, и с первых же слов
немец показался ему так глуп, что он не стал с ним и говорить. Несмотря на
это, добрый юноша, услышав о болезни Калиновича, приотворил в одно утро
осторожно дверь и, выставив одни только свои вихры, проговорил:
- Вы больны?
- Да, болен. Войдите, - отвечал Калинович слабым голосом.
Немец вошел.
- Может быть, я вас беспокою? - проговорил он, жеманно к