о сказать о себе, - продолжал студент, - но я
сам страстный любитель театра, и страсть эта живет во мне с детства и
составляет мое величайшее блаженство и вместе мое несчастие.
- Почему же несчастие? - спросил Калинович.
Студент горько усмехнулся.
- Потому, - начал он насмешливым тоном, - что я имел несчастие родиться
на свет сыном очень богатого человека и к тому еще генерал-лейтенанта,
который говорит, что быть актером позорно для русского дворянина.
"Есть же на свете такие дураки, которые страдают от того, что богаты и
дети генералов", - подумал про себя Калинович.
- А вы думаете быть актером? - спросил он.
- Да, это мое почти решительное намерение, - отвечал молодой человек, -
и я нахожу, что идея отца совершенно ложная. По-моему, если вы теперь
дворянин и писатель, почему ж я не могу быть дворянином и актером,
согласитесь вы с этим?..
- Быть актером, конечно, не позорно ни для кого, но в самой
деятельности есть разница.
- Какая же разница? Искусство сравнивает людей: писатель - художник и
актер - художник.
- Большая и существенная разница: творчество одного свободно,
самобытно; другого - подчиненное. Те же отношения, как исполнителя к
композитору: один создает, другой только усваивает, понимает... - проговорил
Калинович.
- Но разве актеры не так же свободно создают?.. Один играет роль так,
другой иначе - не правда ли? - отнесся студент к немцу.
- Да, это так, - отвечал тот.
- Я не про то говорил, - возразил нехотя Калинович и, не надеясь,
видно, на понимательную способность своих слушателей, не хотел более
объяснять своей мысли и замолчал.
- Но скажите вы мне, пожалуйста, - продолжал студент, - вы согласны с
этой мыслью господина Белавина насчет Каратыгина?
- Кто ж с этим не согласен? - отвечал с усмешкой Калинович.
Студент пожал плечами.
- Не знаю-с; я до сих пор считал и считаю его величайшим трагиком и,
разумеется, невольно подражал ему, хотя, конечно, всегда старался сделать
что-нибудь свое, самобытное, - проговорил он.
- Стало быть, вы избираете собственно драматический род? - проговорил
Калинович.
- Драматический. И потому вот теперь, чтоб собственно испытать себя, я
взялся именно за Шекспира; другой месяц работаю над ним и, кажется, кое-что
сделал.
- Как же вы работаете? - спросил Калинович с скрытною насмешкою.
- Обыкновенно как: запираюсь в своей комнате, становлюсь перед трюмо и
начинаю изучать.
"А ведь лекций, болван, вероятно, не слушает", - подумал Калинович.
- На котором вы курсе? - произнес он вслух.
- На втором, - отвечал студент с пренебрежением, - и, вероятно, кончу
тем, - продолжал он. - Пускай отец, как говорит, лишает меня благословения и
стотысячного наследства; меня это не остановит, если только мне удастся
сделать именно из Гамлета то, что я думаю.
"Вот дурак-то!" - продолжал думать сам с собой Калинович.
- Роль Гамлета, кажется, очень трудна по тонкости в отделке, - сказал
он.
- Ужасно трудна, - подтвердил юноша, - но я откровенно могу вам
сказать, что вполне сочувствую ей, потому что сам почти в положении Гамлета.
Отец мой, к несчастью, имеет привязанность к нашей бывшей гувернантке, от
которой страдала наша мать и, может быть, умерла даже от нее, а теперь
страдаем мы все, и я, как старший, чувствую,
сам страстный любитель театра, и страсть эта живет во мне с детства и
составляет мое величайшее блаженство и вместе мое несчастие.
- Почему же несчастие? - спросил Калинович.
Студент горько усмехнулся.
- Потому, - начал он насмешливым тоном, - что я имел несчастие родиться
на свет сыном очень богатого человека и к тому еще генерал-лейтенанта,
который говорит, что быть актером позорно для русского дворянина.
"Есть же на свете такие дураки, которые страдают от того, что богаты и
дети генералов", - подумал про себя Калинович.
- А вы думаете быть актером? - спросил он.
- Да, это мое почти решительное намерение, - отвечал молодой человек, -
и я нахожу, что идея отца совершенно ложная. По-моему, если вы теперь
дворянин и писатель, почему ж я не могу быть дворянином и актером,
согласитесь вы с этим?..
- Быть актером, конечно, не позорно ни для кого, но в самой
деятельности есть разница.
- Какая же разница? Искусство сравнивает людей: писатель - художник и
актер - художник.
- Большая и существенная разница: творчество одного свободно,
самобытно; другого - подчиненное. Те же отношения, как исполнителя к
композитору: один создает, другой только усваивает, понимает... - проговорил
Калинович.
- Но разве актеры не так же свободно создают?.. Один играет роль так,
другой иначе - не правда ли? - отнесся студент к немцу.
- Да, это так, - отвечал тот.
- Я не про то говорил, - возразил нехотя Калинович и, не надеясь,
видно, на понимательную способность своих слушателей, не хотел более
объяснять своей мысли и замолчал.
- Но скажите вы мне, пожалуйста, - продолжал студент, - вы согласны с
этой мыслью господина Белавина насчет Каратыгина?
- Кто ж с этим не согласен? - отвечал с усмешкой Калинович.
Студент пожал плечами.
- Не знаю-с; я до сих пор считал и считаю его величайшим трагиком и,
разумеется, невольно подражал ему, хотя, конечно, всегда старался сделать
что-нибудь свое, самобытное, - проговорил он.
- Стало быть, вы избираете собственно драматический род? - проговорил
Калинович.
- Драматический. И потому вот теперь, чтоб собственно испытать себя, я
взялся именно за Шекспира; другой месяц работаю над ним и, кажется, кое-что
сделал.
- Как же вы работаете? - спросил Калинович с скрытною насмешкою.
- Обыкновенно как: запираюсь в своей комнате, становлюсь перед трюмо и
начинаю изучать.
"А ведь лекций, болван, вероятно, не слушает", - подумал Калинович.
- На котором вы курсе? - произнес он вслух.
- На втором, - отвечал студент с пренебрежением, - и, вероятно, кончу
тем, - продолжал он. - Пускай отец, как говорит, лишает меня благословения и
стотысячного наследства; меня это не остановит, если только мне удастся
сделать именно из Гамлета то, что я думаю.
"Вот дурак-то!" - продолжал думать сам с собой Калинович.
- Роль Гамлета, кажется, очень трудна по тонкости в отделке, - сказал
он.
- Ужасно трудна, - подтвердил юноша, - но я откровенно могу вам
сказать, что вполне сочувствую ей, потому что сам почти в положении Гамлета.
Отец мой, к несчастью, имеет привязанность к нашей бывшей гувернантке, от
которой страдала наша мать и, может быть, умерла даже от нее, а теперь
страдаем мы все, и я, как старший, чувствую,