ий климат",
- подумал Калинович.
- Меня, ваше превосходительство, более привлекают сюда мои
обстоятельства, потому что я занимаюсь несколько литературой, - сказал он,
думая тем поднять себя в глазах директора; но тот остался равнодушен, и даже
как будто бы что-то вроде насмешливой улыбки промелькнуло на губах его.
- А! Вы занимаетесь литературой?.. Князь мне не писал об этом, -
произнес он.
- Да, очень только немного, - отвечал Калинович, догадываясь, что
выстрелил невпопад.
- Что ж вы пишете, прозой или стихами? - спросил директор.
- Прозой.
- В каком же роде?
- Я пишу повести, - отвечал Калинович, чувствуя, что все лицо его
вспыхнуло.
- Повести? - повторил директор. - В таком случае, я полагаю, вам лучше
бы исключительно заняться литературой. К чему ж вам служба? Она только будет
мешать вашим поэтическим трудам, - произнес он.
Насмешка уже явно слышалась в его тоне.
- Мое литературное значение, ваше превосходительство, так ничтожно, что
я готов пожертвовать, им для службы, - поспешил объяснить Калинович.
- Да-а, - произнес протяжно директор и несколько времени думал, глядя
на свои длинные ногти.
- Очень бы желал, - начал он, подняв голову, - сделать для князя
приятное... Теперь у меня времени нет, но, пожалуйста, когда вы будете
писать к нему, то скажите, что я по-прежнему его люблю и уважаю и недоволен
только тем, что он нынче редко стал ездить в Петербург.
- Непременно-с, - подхватил Калинович, привставая.
- Да-а, пожалуйста! - повторил директор. - В отношении собственно вас
могу только, если уж вам это непременно угодно, могу зачислить вас писцом
без жалованья, и в то же время должен предуведомить, что более десяти
молодых людей терпят у меня подобную участь и, конечно, по старшинству
времени, должны раньше вас получить назначение, если только выйдет
какое-нибудь, но когда именно дойдет до вас очередь - не могу ничего
сказать, ни обещать определительно.
Говоря последние слова, директор уже вставал.
Калинович тоже встал.
- Без жалованья, ваше превосходительство, я не могу служить, - произнес
он.
Директор пожал плечами.
Калинович начал раскланиваться.
- Очень рад с вами познакомиться, - говорил директор, протягивая к нему
руку и устремляя уж глаза на развернутую перед ним бумагу, и тем свидание
это кончилось.
Медленно и с какой-то улыбкой ожесточения прошел герой мой мозаическими
плитами выстланную лестницу. День был сумрачный, дождливый. Тяжелые облака
висели почти над самыми трубами, с какими-то глупыми намокшими рожами
сновали туда и сюда извозчики. Сердито и проворно шли пешеходы под
зонтиками. Посредине улицы проезжали, завернувшись в рогожи, ломовые ребята,
ни на кого и ни на что не обращая внимания. Точно неприступные и
неприветливые замки, казалось Калиновичу, глядели своими огромными окнами
пяти- и шестиэтажные домы.
- А! Вам хорошо там внутри! Голод и нужда к вам не достучатся! - шептал
он, сжимая кулаки, и, сам не зная зачем, очутился на Аничкином мосту, где,
опершись на чугунные перила, стал глядеть на Фонтанку. Там кипела
деятельность: полоскали на плотах прачки белье; в нескольких местах поили
лошадей; водовозы наливались водой; лодочник вез в ялике чиновника; к
огромному дому таскали на тачках дикий камень
- подумал Калинович.
- Меня, ваше превосходительство, более привлекают сюда мои
обстоятельства, потому что я занимаюсь несколько литературой, - сказал он,
думая тем поднять себя в глазах директора; но тот остался равнодушен, и даже
как будто бы что-то вроде насмешливой улыбки промелькнуло на губах его.
- А! Вы занимаетесь литературой?.. Князь мне не писал об этом, -
произнес он.
- Да, очень только немного, - отвечал Калинович, догадываясь, что
выстрелил невпопад.
- Что ж вы пишете, прозой или стихами? - спросил директор.
- Прозой.
- В каком же роде?
- Я пишу повести, - отвечал Калинович, чувствуя, что все лицо его
вспыхнуло.
- Повести? - повторил директор. - В таком случае, я полагаю, вам лучше
бы исключительно заняться литературой. К чему ж вам служба? Она только будет
мешать вашим поэтическим трудам, - произнес он.
Насмешка уже явно слышалась в его тоне.
- Мое литературное значение, ваше превосходительство, так ничтожно, что
я готов пожертвовать, им для службы, - поспешил объяснить Калинович.
- Да-а, - произнес протяжно директор и несколько времени думал, глядя
на свои длинные ногти.
- Очень бы желал, - начал он, подняв голову, - сделать для князя
приятное... Теперь у меня времени нет, но, пожалуйста, когда вы будете
писать к нему, то скажите, что я по-прежнему его люблю и уважаю и недоволен
только тем, что он нынче редко стал ездить в Петербург.
- Непременно-с, - подхватил Калинович, привставая.
- Да-а, пожалуйста! - повторил директор. - В отношении собственно вас
могу только, если уж вам это непременно угодно, могу зачислить вас писцом
без жалованья, и в то же время должен предуведомить, что более десяти
молодых людей терпят у меня подобную участь и, конечно, по старшинству
времени, должны раньше вас получить назначение, если только выйдет
какое-нибудь, но когда именно дойдет до вас очередь - не могу ничего
сказать, ни обещать определительно.
Говоря последние слова, директор уже вставал.
Калинович тоже встал.
- Без жалованья, ваше превосходительство, я не могу служить, - произнес
он.
Директор пожал плечами.
Калинович начал раскланиваться.
- Очень рад с вами познакомиться, - говорил директор, протягивая к нему
руку и устремляя уж глаза на развернутую перед ним бумагу, и тем свидание
это кончилось.
Медленно и с какой-то улыбкой ожесточения прошел герой мой мозаическими
плитами выстланную лестницу. День был сумрачный, дождливый. Тяжелые облака
висели почти над самыми трубами, с какими-то глупыми намокшими рожами
сновали туда и сюда извозчики. Сердито и проворно шли пешеходы под
зонтиками. Посредине улицы проезжали, завернувшись в рогожи, ломовые ребята,
ни на кого и ни на что не обращая внимания. Точно неприступные и
неприветливые замки, казалось Калиновичу, глядели своими огромными окнами
пяти- и шестиэтажные домы.
- А! Вам хорошо там внутри! Голод и нужда к вам не достучатся! - шептал
он, сжимая кулаки, и, сам не зная зачем, очутился на Аничкином мосту, где,
опершись на чугунные перила, стал глядеть на Фонтанку. Там кипела
деятельность: полоскали на плотах прачки белье; в нескольких местах поили
лошадей; водовозы наливались водой; лодочник вез в ялике чиновника; к
огромному дому таскали на тачках дикий камень