был почти согласен с ним, но, как человек осторожный, не
показывал виду и по временам взглядывал на Белавина, который, наконец, когда
редактор кончил, приподнял опять немного глаза и произнес явно насмешливым
тоном:
- Так судить народ издали невозможно; слишком поверхностно; ошибешься!
- Я не знаю, ошибешься или нет, но это факты, - возразил редактор.
Белавин, прищурившись, посмотрел на противоположную стену.
- Под этими фактами, - начал он, - кроется весьма серьезное основание,
а видимая неустойчивость - общая участь всякого народа, который социальные
идеи не оставляет, как немцы, в кабинете, не перегоняет их сквозь реторту
парламентских прений, как делают это англичане, а сразу берет и,
прикладывает их к делу. Это общая участь! И за то уж им спасибо, что они с
таким самоотвержением представляют из себя какой-то оселок, на котором
пробуется мысль человеческая. Как это можно? Помилуйте!
- Да-с, вы говорите серьезное основание; но где ж оно и какое? Оно
должно же по крайней мере иметь какую-нибудь систему, логическую
последовательность, развиваться органически, а не метаться из стороны в
сторону, - возразил редактор; но Калинович очень хорошо видел, что он уж
только отыгрывался словами.
В лице Белавина тоже промелькнуло что-то вроде слегка заметной улыбки.
- Энциклопедисты, как вы говорите, - начал он, взмахнув глазами на
потолок, - не доводили народа до разложения: они сбивали феодальные
авторитеты и тому подобные заповедные цепи, которые следовало разбить.
- Однако эти цепи заменились другими, может быть, тягчайшими, в особе
корсиканца.
- Почему же? - возразил Белавин. - Революция девяностых годов дала
собственно народу и личное право и, право собственности.
- Все это прекрасно; но последние события? - произнес редактор, уж
больше спрашивая.
- Что ж? - отвечал как-то нехотя Белавин. - Дело заключалось в
злоупотреблении буржуазии, которая хотела захватить себе все политические
права, со всевозможными матерьяльными благосостояниями, и работники сорок
восьмого года показали им, что этого нельзя; но так как собственно для
земледельческого класса народа все-таки нужна была не анархия, а порядок,
который обеспечивал бы труд его, он взялся за Наполеона Третьего, и если тот
поймет, чего от него требуют, он прочней, чем кто-либо!
- Но где же тут прогресс, скажите вы мне? - воскликнул редактор.
Белавин улыбнулся.
- Прогресс?.. - повторил он. - Прогресс теперь дело спорное. Мы знаем
только то, что каждая эпоха служит развитием до крайних пределов известных
идей, которые вначале пробиваются болезненно, а потом заражают весь воздух.
- Это так, - подтвердил редактор.
На этих словах Калинович встал с своего места и, подойдя к одной из
картин, стал ее рассматривать. Странного рода чувства его волновали: в
продолжение всего предыдущего разговора ему ужасно хотелось поспорить с
Белавиным и, если возможно, взять нотой выше его; но - увы! - при всем
умственном напряжении, он чувствовал, что не может даже стать на равную с
ним высоту воззрения. "Неужели я так оглупел и опошлел в провинции, что
говорить даже не умею с порядочными людьми?" - думал он, болезненно сознавая
к Белавину невольное уважение, смешанное с завистью, а к самому себе -
презрение.
Молодой человек, стоявший
показывал виду и по временам взглядывал на Белавина, который, наконец, когда
редактор кончил, приподнял опять немного глаза и произнес явно насмешливым
тоном:
- Так судить народ издали невозможно; слишком поверхностно; ошибешься!
- Я не знаю, ошибешься или нет, но это факты, - возразил редактор.
Белавин, прищурившись, посмотрел на противоположную стену.
- Под этими фактами, - начал он, - кроется весьма серьезное основание,
а видимая неустойчивость - общая участь всякого народа, который социальные
идеи не оставляет, как немцы, в кабинете, не перегоняет их сквозь реторту
парламентских прений, как делают это англичане, а сразу берет и,
прикладывает их к делу. Это общая участь! И за то уж им спасибо, что они с
таким самоотвержением представляют из себя какой-то оселок, на котором
пробуется мысль человеческая. Как это можно? Помилуйте!
- Да-с, вы говорите серьезное основание; но где ж оно и какое? Оно
должно же по крайней мере иметь какую-нибудь систему, логическую
последовательность, развиваться органически, а не метаться из стороны в
сторону, - возразил редактор; но Калинович очень хорошо видел, что он уж
только отыгрывался словами.
В лице Белавина тоже промелькнуло что-то вроде слегка заметной улыбки.
- Энциклопедисты, как вы говорите, - начал он, взмахнув глазами на
потолок, - не доводили народа до разложения: они сбивали феодальные
авторитеты и тому подобные заповедные цепи, которые следовало разбить.
- Однако эти цепи заменились другими, может быть, тягчайшими, в особе
корсиканца.
- Почему же? - возразил Белавин. - Революция девяностых годов дала
собственно народу и личное право и, право собственности.
- Все это прекрасно; но последние события? - произнес редактор, уж
больше спрашивая.
- Что ж? - отвечал как-то нехотя Белавин. - Дело заключалось в
злоупотреблении буржуазии, которая хотела захватить себе все политические
права, со всевозможными матерьяльными благосостояниями, и работники сорок
восьмого года показали им, что этого нельзя; но так как собственно для
земледельческого класса народа все-таки нужна была не анархия, а порядок,
который обеспечивал бы труд его, он взялся за Наполеона Третьего, и если тот
поймет, чего от него требуют, он прочней, чем кто-либо!
- Но где же тут прогресс, скажите вы мне? - воскликнул редактор.
Белавин улыбнулся.
- Прогресс?.. - повторил он. - Прогресс теперь дело спорное. Мы знаем
только то, что каждая эпоха служит развитием до крайних пределов известных
идей, которые вначале пробиваются болезненно, а потом заражают весь воздух.
- Это так, - подтвердил редактор.
На этих словах Калинович встал с своего места и, подойдя к одной из
картин, стал ее рассматривать. Странного рода чувства его волновали: в
продолжение всего предыдущего разговора ему ужасно хотелось поспорить с
Белавиным и, если возможно, взять нотой выше его; но - увы! - при всем
умственном напряжении, он чувствовал, что не может даже стать на равную с
ним высоту воззрения. "Неужели я так оглупел и опошлел в провинции, что
говорить даже не умею с порядочными людьми?" - думал он, болезненно сознавая
к Белавину невольное уважение, смешанное с завистью, а к самому себе -
презрение.
Молодой человек, стоявший