всех сил
вылезти в магазины, так и стала ему кидаться в глаза со всех сторон; через
каждые почти десять шагов ему попадался жид, и из большей части домов несло
жареным луком и щукой; но еще более безобразное зрелище ожидало его на
Садовой: там из кабака вывалило по крайней мере человек двадцать мастеровых;
никогда и нигде Калинович не видал народу более истощенного и безобразного:
даже самое опьянение их было какое-то мрачное, свирепое; тут же, у кабака,
один из них, свалившись на тротуар, колотился с ожесточением головой о
тумбу, а другой, желая, вероятно, остановить его от таких самопроизвольных
побоев, оттаскивал его за волосы от тумбы, приговаривая: "Черт, полно,
перестань!" Прочие на все это смотрели хоть и мрачно, но совершенно
равнодушно.
Спеша поскорее уйти от подобной сцены, Калинович попал на Сенную, и
здесь подмокшая и сгнившая в возах живность так его ошибла по носу, что он
почти опрометью перебежал на другую сторону, где хоть и не совсем приятно
благоухало перележавшею зеленью, но все-таки это не был запах разлагающегося
мяса. Из всех этих подробностей Калинович понял, что он находится в самой
демократической части города.
Время между тем подходило к сумеркам, так что когда он подошел к
Невскому, то был уже полнейший мрак: тут и там зажигались фонари, ехали,
почти непрестанной вереницей, смутно видневшиеся экипажи, и мелькали перед
освещенными окнами магазинов люди, и вдруг посреди всего, бог весть откуда,
раздались звуки шарманки. Калинович невольно приостановился, ему показалось,
что это плачет и стонет душа человеческая, заключенная среди мрака и снегов
этого могильного города.
Придя домой, он в утомлении опустился головой на диван. Если в Москве
было ему скучно, то здесь вдруг овладела им непонятная и невыносимая тоска.
"Что ж это такое? - думал он. - Неужели я так обабился, что только
около этой девчонки могу быть спокоен и весел? Нет! Это что-то больше, чем
любовь и раскаянье: это скорей какой-то страх за самого себя, страх от этих
сплошной почти массой идущих домов, широких улиц, чугунных решеток и холодом
веющей Невы!"
II
Прошло три дня. Тоска и какой-то безотчетный страх не оставляли
Калиновича, тем больше, что он никуда почти не выходил. Туалет его около
трех лет не освежавшийся, оказался до такой степени негодным, что не только
мог заявить о вопиющей бедности, но даже внушить подозрение на счет
нравственности. Зная щепетильность Петербурга в этом отношении, он решился
лучше просидеть дома, пока не будет готово заказанное платье у Шармера,
которое, наконец, на четвертый день было принесено благороднейшей наружности
подмастерьем. Когда Калинович, облекшись предварительно тоже в новое и очень
хорошее белье, надел фрачную пару с высокоприличным при ней жилетом, то,
посмотревшись в зеркало, почувствовал себя, без преувеличения, как бы
обновленным человеком; самый опытный глаз, при этой наружности, не заметил
бы в нем ничего провинциального: довольно уже редкие волосы, бледного цвета,
с желтоватым отливом лицо; худощавый, стройный стан; приличные манеры -
словом, как будто с детских еще лет водили его в живописных кафтанчиках
гулять по Невскому, учили потом танцевать чрез посредство какого-нибудь мсье
Пьеро, а потом отдали в университет не столько для умственного образования,
сколь
вылезти в магазины, так и стала ему кидаться в глаза со всех сторон; через
каждые почти десять шагов ему попадался жид, и из большей части домов несло
жареным луком и щукой; но еще более безобразное зрелище ожидало его на
Садовой: там из кабака вывалило по крайней мере человек двадцать мастеровых;
никогда и нигде Калинович не видал народу более истощенного и безобразного:
даже самое опьянение их было какое-то мрачное, свирепое; тут же, у кабака,
один из них, свалившись на тротуар, колотился с ожесточением головой о
тумбу, а другой, желая, вероятно, остановить его от таких самопроизвольных
побоев, оттаскивал его за волосы от тумбы, приговаривая: "Черт, полно,
перестань!" Прочие на все это смотрели хоть и мрачно, но совершенно
равнодушно.
Спеша поскорее уйти от подобной сцены, Калинович попал на Сенную, и
здесь подмокшая и сгнившая в возах живность так его ошибла по носу, что он
почти опрометью перебежал на другую сторону, где хоть и не совсем приятно
благоухало перележавшею зеленью, но все-таки это не был запах разлагающегося
мяса. Из всех этих подробностей Калинович понял, что он находится в самой
демократической части города.
Время между тем подходило к сумеркам, так что когда он подошел к
Невскому, то был уже полнейший мрак: тут и там зажигались фонари, ехали,
почти непрестанной вереницей, смутно видневшиеся экипажи, и мелькали перед
освещенными окнами магазинов люди, и вдруг посреди всего, бог весть откуда,
раздались звуки шарманки. Калинович невольно приостановился, ему показалось,
что это плачет и стонет душа человеческая, заключенная среди мрака и снегов
этого могильного города.
Придя домой, он в утомлении опустился головой на диван. Если в Москве
было ему скучно, то здесь вдруг овладела им непонятная и невыносимая тоска.
"Что ж это такое? - думал он. - Неужели я так обабился, что только
около этой девчонки могу быть спокоен и весел? Нет! Это что-то больше, чем
любовь и раскаянье: это скорей какой-то страх за самого себя, страх от этих
сплошной почти массой идущих домов, широких улиц, чугунных решеток и холодом
веющей Невы!"
II
Прошло три дня. Тоска и какой-то безотчетный страх не оставляли
Калиновича, тем больше, что он никуда почти не выходил. Туалет его около
трех лет не освежавшийся, оказался до такой степени негодным, что не только
мог заявить о вопиющей бедности, но даже внушить подозрение на счет
нравственности. Зная щепетильность Петербурга в этом отношении, он решился
лучше просидеть дома, пока не будет готово заказанное платье у Шармера,
которое, наконец, на четвертый день было принесено благороднейшей наружности
подмастерьем. Когда Калинович, облекшись предварительно тоже в новое и очень
хорошее белье, надел фрачную пару с высокоприличным при ней жилетом, то,
посмотревшись в зеркало, почувствовал себя, без преувеличения, как бы
обновленным человеком; самый опытный глаз, при этой наружности, не заметил
бы в нем ничего провинциального: довольно уже редкие волосы, бледного цвета,
с желтоватым отливом лицо; худощавый, стройный стан; приличные манеры -
словом, как будто с детских еще лет водили его в живописных кафтанчиках
гулять по Невскому, учили потом танцевать чрез посредство какого-нибудь мсье
Пьеро, а потом отдали в университет не столько для умственного образования,
сколь