ко для усовершенствования в хороших манерах, чего, как мы знаем,
совершенно не было, но что вложено в него было самой уж, видно, природой.
Расплатившись с портным, Калинович сейчас же поехал сделать визит редактору.
По всем практическим соображениям, он почти наверное рассчитывал, что тот
примет его с полным вниманием и уважением, а потому, прищурившись, прочитал
надпись на дверях редакторской квартиры и смело дернул за звонок. Человек
отворил дверь.
- Доложи, что Калинович приехал, - назвал он твердо и довольно громко
свою фамилию.
Человек ушел.
- Калинович приехал! - докладывал он.
- Кто такой? Какой Калинович? - спрашивал его другой голос.
- Калинович, - повторил лакей.
- Проси, - отвечал ему голос с досадой.
Лакей возвратился.
- Пожалуйте, - произнес он.
Калиновича подернуло. Видимо, что его принимают, не помня хорошенько,
кто он такой. Пройдя первую же дверь, он прямо очутился в огромном кабинете,
где посредине стоял огромный стол с своими чернильницами, карандашами, кучею
тетрадей и небрежно кинутыми "Художественным листком" и французской
иллюстрацией. Кабинетный стол князя показался Калиновичу пред этим
жертвенником бедной конторкой школьника. По стенам шли полки, тоже
заваленные книгами и газетами. Три пейзажа, должно быть Калама{229},
гравированное "Преображение" Иордана{229} и, наконец, масляная женская
головка, весьма двусмысленной работы, но зато совсем уж с томными и
закатившимися глазами, стояли просто без рамок, примкнутыми на креслах;
словом, все показывало учено-художественный беспорядок, как бы
свидетельствовавший о громадности материалов, из которых потом
вырабатывались разные рубрики журнала. Сам хозяин помещался в довольно
темном углу. Это был растолстевший сангвиник, с закинутою назад головою,
совершенно без шеи, и только маленькие, беспрестанно бегавшие из-под золотых
очков глаза говорили о его коммерческих способностях. Кутаясь в свой
толстый, плюшевый сюртук, сидел он в углу дивана. На другом конце от него
топился камин, живописно освещая гораздо более симпатичную фигуру господина,
с несколько помещичьей посадкой, который сидел, опершись на трость с дорогим
набалдашником, и с какой-то сибаритской задумчивостью, закинув на потолок
свои голубые глаза. Вообще во всей его фигуре было что-то джентльменское,
как бы говорившее вам, что он всю жизнь честно думал и хорошо ел. Тот же
камин освещал еще молодого человека, весьма скромного роста и с физиономией,
вовсе уж ничего не обещающей. Он стоял около одной из полок и, как бы желая
скрыть, что им никто не занимается, делал вид, что будто бы сам был погружен
в чтение развернутой перед ним газеты. Окинув все это одним взглядом,
Калинович подошел прямо к хозяину.
- Здравствуйте-с, очень рад с вами познакомиться! - проговорил тот,
слегка привставая, и тут же прибавил: - Monsieur Белавин, monsieur
Калинович.
Оба гостя молча поклонились друг другу.
Молодой человек как-то украдкою и болезненно взглянул, как бы ожидая,
что и его познакомят; но ему не выпало этой чести.
- Вы ведь, кажется, москвич? - продолжал редактор, когда Калинович сел.
- Да... Но, впрочем, последнее время я жил в провинции, - отвечал
Калинович.
- В провинции? - повторил редактор, уставляя на него свои маленькие
гл
совершенно не было, но что вложено в него было самой уж, видно, природой.
Расплатившись с портным, Калинович сейчас же поехал сделать визит редактору.
По всем практическим соображениям, он почти наверное рассчитывал, что тот
примет его с полным вниманием и уважением, а потому, прищурившись, прочитал
надпись на дверях редакторской квартиры и смело дернул за звонок. Человек
отворил дверь.
- Доложи, что Калинович приехал, - назвал он твердо и довольно громко
свою фамилию.
Человек ушел.
- Калинович приехал! - докладывал он.
- Кто такой? Какой Калинович? - спрашивал его другой голос.
- Калинович, - повторил лакей.
- Проси, - отвечал ему голос с досадой.
Лакей возвратился.
- Пожалуйте, - произнес он.
Калиновича подернуло. Видимо, что его принимают, не помня хорошенько,
кто он такой. Пройдя первую же дверь, он прямо очутился в огромном кабинете,
где посредине стоял огромный стол с своими чернильницами, карандашами, кучею
тетрадей и небрежно кинутыми "Художественным листком" и французской
иллюстрацией. Кабинетный стол князя показался Калиновичу пред этим
жертвенником бедной конторкой школьника. По стенам шли полки, тоже
заваленные книгами и газетами. Три пейзажа, должно быть Калама{229},
гравированное "Преображение" Иордана{229} и, наконец, масляная женская
головка, весьма двусмысленной работы, но зато совсем уж с томными и
закатившимися глазами, стояли просто без рамок, примкнутыми на креслах;
словом, все показывало учено-художественный беспорядок, как бы
свидетельствовавший о громадности материалов, из которых потом
вырабатывались разные рубрики журнала. Сам хозяин помещался в довольно
темном углу. Это был растолстевший сангвиник, с закинутою назад головою,
совершенно без шеи, и только маленькие, беспрестанно бегавшие из-под золотых
очков глаза говорили о его коммерческих способностях. Кутаясь в свой
толстый, плюшевый сюртук, сидел он в углу дивана. На другом конце от него
топился камин, живописно освещая гораздо более симпатичную фигуру господина,
с несколько помещичьей посадкой, который сидел, опершись на трость с дорогим
набалдашником, и с какой-то сибаритской задумчивостью, закинув на потолок
свои голубые глаза. Вообще во всей его фигуре было что-то джентльменское,
как бы говорившее вам, что он всю жизнь честно думал и хорошо ел. Тот же
камин освещал еще молодого человека, весьма скромного роста и с физиономией,
вовсе уж ничего не обещающей. Он стоял около одной из полок и, как бы желая
скрыть, что им никто не занимается, делал вид, что будто бы сам был погружен
в чтение развернутой перед ним газеты. Окинув все это одним взглядом,
Калинович подошел прямо к хозяину.
- Здравствуйте-с, очень рад с вами познакомиться! - проговорил тот,
слегка привставая, и тут же прибавил: - Monsieur Белавин, monsieur
Калинович.
Оба гостя молча поклонились друг другу.
Молодой человек как-то украдкою и болезненно взглянул, как бы ожидая,
что и его познакомят; но ему не выпало этой чести.
- Вы ведь, кажется, москвич? - продолжал редактор, когда Калинович сел.
- Да... Но, впрочем, последнее время я жил в провинции, - отвечал
Калинович.
- В провинции? - повторил редактор, уставляя на него свои маленькие
гл