велел подать два обеда и бутылку вина. Он несколько затруднялся,
каким бы образом и с чего начать разговор; но Дубовский сам предупредил его.
- Вы, кажется, получили с Павла Николаича деньги? - сказал он,
таинственно наклонясь к Калиновичу.
- Да, получил, - отвечал тот.
- Много?
- Восемьсот рублей, - нарочно солгал Калинович.
Дубовского подало назад. Сладкого и заискивающего выражения в лице его
как будто и не бывало.
- Это приятно! - проговорил он, покачивая головой и как-то скверно
улыбаясь.
- Да, ничего, - отвечал Калинович.
- Это с ним не всегда случается, - продолжал Дубовский, доедая суп и
по-прежнему покачивая головой.
- Будто? - спросил Калинович самым простодушнейшим тоном.
Дубовский опять скверно улыбнулся.
- Не знаю, по крайней мере я на самом себе имею этот опыт, - отвечал
он.
Калинович выразил на лице своем как бы участие и внимание.
- Я написал вроде исторического исследования или монографии: "Ермак", -
начал Дубовский.
- Да, - подтвердил Калинович.
- Труд, на который я, - продолжал молодой автор, пожимая плечами, -
посвятил три года. Все документы, акты, договоры, - все были мною собраны и
все прочтены. Я ничего себе не позволил пропустить, и, конечно, всего этого
вышло, быть может, листов на восемь печатных.
- Да, - повторил Калинович. - Но выпейте, однако, вина, - прибавил он,
наливая стаканы.
- Merci! - отвечал Дубовский, торопливо выпивая вино, и, видимо,
тронутый за чувствительную струну, снова продолжал: - Я был, однако, так еще
осторожен, что не позволил себе прямо отнестись в редакцию, а вот именно
самого Павла Николаича, встретив в одном доме, спрашиваю, что могу ли
надеяться быть напечатан у них. Он говорил: "Очень хорошо, очень рад". Имел
ли я после того право быть почти уверен?
- Конечно, - подтвердил Калинович.
Дубовский начинал уж его не на шутку забавлять.
- Я доставляю, - продолжал тот, - проходит месяц... другой, третий...
Я, конечно, беспокоюсь о судьбе моего произведения... езжу, спрашиваю... Мне
сначала ничего не отвечали, потом стали сухо принимать, так что я вынужден
был написать письмо, в котором просил решительного ответа. Мне на это
отвечают, что "Ермак" мой может быть напечатан, но только с значительными
сокращениями и пропусками.
- С пропусками! Скажите! - воскликнул Калинович серьезнейшим тоном.
- Да, - отвечал его собеседник многозначительно. - Я еду по крайней
мере узнать, какого рода эти пропуски... Показывают, - наполовину
перечеркано! Каким умом, каким ученым - неизвестно!
Проговоря это, Дубовский остановился на несколько минут.
- Я уж не говорю, - продолжал он, - сколько обижен я был тут как автор;
но, главное, как человек небогатый, и все-таки был так глуп, или прост, или
деликатен, - не знаю, как хотите назовите, но только и на это согласился.
- Скажите, пожалуйста! - повторил Калинович, сохраняя в лице
по-прежнему серьезное внимание. - Что ж потом было?
- Потом-с, - продолжал Дубовский, у которого озлобленное выражение лица
переменилось на грустное, - потом напечатали... Еду я получать деньги, и
вдруг меня рассчитывают по тридцати пяти рублей, тогда как я знаю, что всем
платят по пятидесяти. Я, конечно, позволил себе спросить: на каком праве
делается это различие? Мне на это спокойно отвечают, что не
каким бы образом и с чего начать разговор; но Дубовский сам предупредил его.
- Вы, кажется, получили с Павла Николаича деньги? - сказал он,
таинственно наклонясь к Калиновичу.
- Да, получил, - отвечал тот.
- Много?
- Восемьсот рублей, - нарочно солгал Калинович.
Дубовского подало назад. Сладкого и заискивающего выражения в лице его
как будто и не бывало.
- Это приятно! - проговорил он, покачивая головой и как-то скверно
улыбаясь.
- Да, ничего, - отвечал Калинович.
- Это с ним не всегда случается, - продолжал Дубовский, доедая суп и
по-прежнему покачивая головой.
- Будто? - спросил Калинович самым простодушнейшим тоном.
Дубовский опять скверно улыбнулся.
- Не знаю, по крайней мере я на самом себе имею этот опыт, - отвечал
он.
Калинович выразил на лице своем как бы участие и внимание.
- Я написал вроде исторического исследования или монографии: "Ермак", -
начал Дубовский.
- Да, - подтвердил Калинович.
- Труд, на который я, - продолжал молодой автор, пожимая плечами, -
посвятил три года. Все документы, акты, договоры, - все были мною собраны и
все прочтены. Я ничего себе не позволил пропустить, и, конечно, всего этого
вышло, быть может, листов на восемь печатных.
- Да, - повторил Калинович. - Но выпейте, однако, вина, - прибавил он,
наливая стаканы.
- Merci! - отвечал Дубовский, торопливо выпивая вино, и, видимо,
тронутый за чувствительную струну, снова продолжал: - Я был, однако, так еще
осторожен, что не позволил себе прямо отнестись в редакцию, а вот именно
самого Павла Николаича, встретив в одном доме, спрашиваю, что могу ли
надеяться быть напечатан у них. Он говорил: "Очень хорошо, очень рад". Имел
ли я после того право быть почти уверен?
- Конечно, - подтвердил Калинович.
Дубовский начинал уж его не на шутку забавлять.
- Я доставляю, - продолжал тот, - проходит месяц... другой, третий...
Я, конечно, беспокоюсь о судьбе моего произведения... езжу, спрашиваю... Мне
сначала ничего не отвечали, потом стали сухо принимать, так что я вынужден
был написать письмо, в котором просил решительного ответа. Мне на это
отвечают, что "Ермак" мой может быть напечатан, но только с значительными
сокращениями и пропусками.
- С пропусками! Скажите! - воскликнул Калинович серьезнейшим тоном.
- Да, - отвечал его собеседник многозначительно. - Я еду по крайней
мере узнать, какого рода эти пропуски... Показывают, - наполовину
перечеркано! Каким умом, каким ученым - неизвестно!
Проговоря это, Дубовский остановился на несколько минут.
- Я уж не говорю, - продолжал он, - сколько обижен я был тут как автор;
но, главное, как человек небогатый, и все-таки был так глуп, или прост, или
деликатен, - не знаю, как хотите назовите, но только и на это согласился.
- Скажите, пожалуйста! - повторил Калинович, сохраняя в лице
по-прежнему серьезное внимание. - Что ж потом было?
- Потом-с, - продолжал Дубовский, у которого озлобленное выражение лица
переменилось на грустное, - потом напечатали... Еду я получать деньги, и
вдруг меня рассчитывают по тридцати пяти рублей, тогда как я знаю, что всем
платят по пятидесяти. Я, конечно, позволил себе спросить: на каком праве
делается это различие? Мне на это спокойно отвечают, что не