хотя, может быть, вы целые дни смеетесь и
улыбаетесь. На днях еще видел я девушку, которую бросил любимый человек и
которую укоряют за это родные, презрели в обществе, но все-таки она
счастливее вас, потому что ей не за что себя нравственно презирать.
Соседка слушала. Собственно, слов она, кажется, не понимала, но смысл
их угадала, и в лице ее уже тени не оставалось веселости.
- Вы меня не знаете: зачем можете так говорить? - повторила она.
- Нет, знаю, - возразил Калинович, - и скажу вам, что одно ваше
спасенье, если полюбит вас человек и спасет вас, не только что от
обстановки, которая теперь вас окружает, но заставит вас возненавидеть то,
чем увлекаетесь теперь, и растолкует вам, что для женщины существует другая,
лучшая жизнь, чем ездить по маскарадам и театрам.
Соседка этих слов совершенно уж не поняла, и, когда Калинович кончил и
взял ее за упершийся в диван его башмачок, она отдернула ножку и
проговорила:
- Зачем это?.. Нельзя.
- Отчего ж нельзя?.. Может быть, я именно такой человек, - прошептал
Калинович.
- А, да, нет! Я не верю мужчинам.
- За что?
- Так, они все такие недобрые... лукавые... Фи!.. Нет!
- Я не такой, - проговорил Калинович и опять было взялся за башмачок,
но соседка опять его отдернула.
- Нет, это нельзя, - сказала она.
- Отчего ж?
- Так; как можно! Вы нескромный: все смотрят.
- А в Петербурге можно?
- Ах, какой вы!.. Зачем! Я вас не знаю...
- Узнаете, и можно? - проговорил Калинович и, как бы наклоняясь за
чем-то, поцеловал руку соседки.
- Вы шалун, я вас боюсь, - сказала она, кокетливо складывая руки на
груди и снимая ножки с дивана.
Объяснение это было прервано появлением новых пассажиров: толстого
помещика с толстой женой, которые, как нарочно, стали занимать пустые около
них места.
- Позвольте! - проговорил басом барин и нецеремонно опустился на
диванчик рядом с молоденькой дамой, между тем как жена его, тяжело дыша и
пыхтя, перелезла почти через колени Калиновича и села к окну. Сопровождавший
их солдат стал натискивать им в ноги подушки, мешочки и связки с кренделями,
калачами, так что молодые люди мои были совершенно отгорожены друг от друга.
Хорошенькая соседка, сделав сначала насмешливую гримасу и потом проговорив:
"Adieu!", прижала голову к дивану, закрыла глаза и старалась, как видно,
заснуть. В свою очередь взбешенный Калинович, чувствуя около себя вместо
хорошенького башмачка жирные бока помещицы, начал ее жать изо всей силы к
стене; но та сама раздвинула локти и, произнеся: "Чтой-то, помилуйте, как
здесь толкают!", пахнула какой-то теплотой; герой мой не в состоянии был
более этого сносить: только что не плюнувши и прижав еще раз барыню к стене,
он пересел на другую скамейку, а потом, под дальнейшую качку вагона,
невольно задремал.
На рассвете, как известно, подъезжают к Петербургу. Большая часть
пассажиров по обыкновению засуетилась. У Калиновича тоже немного сердце
замерло; подражая другим, он протер запотевшее стекло и начал было смотреть
в него; но увидел только куда-то бесконечно идущее поле, покрытое
криворослым мелким ельником; а когда пошли мелькать вагоны, так и того стало
не видать. Калинович счел за лучшее наблюдать хорошенькую соседку, которая,
точно между двумя скалами, барином и барыней, спала к
улыбаетесь. На днях еще видел я девушку, которую бросил любимый человек и
которую укоряют за это родные, презрели в обществе, но все-таки она
счастливее вас, потому что ей не за что себя нравственно презирать.
Соседка слушала. Собственно, слов она, кажется, не понимала, но смысл
их угадала, и в лице ее уже тени не оставалось веселости.
- Вы меня не знаете: зачем можете так говорить? - повторила она.
- Нет, знаю, - возразил Калинович, - и скажу вам, что одно ваше
спасенье, если полюбит вас человек и спасет вас, не только что от
обстановки, которая теперь вас окружает, но заставит вас возненавидеть то,
чем увлекаетесь теперь, и растолкует вам, что для женщины существует другая,
лучшая жизнь, чем ездить по маскарадам и театрам.
Соседка этих слов совершенно уж не поняла, и, когда Калинович кончил и
взял ее за упершийся в диван его башмачок, она отдернула ножку и
проговорила:
- Зачем это?.. Нельзя.
- Отчего ж нельзя?.. Может быть, я именно такой человек, - прошептал
Калинович.
- А, да, нет! Я не верю мужчинам.
- За что?
- Так, они все такие недобрые... лукавые... Фи!.. Нет!
- Я не такой, - проговорил Калинович и опять было взялся за башмачок,
но соседка опять его отдернула.
- Нет, это нельзя, - сказала она.
- Отчего ж?
- Так; как можно! Вы нескромный: все смотрят.
- А в Петербурге можно?
- Ах, какой вы!.. Зачем! Я вас не знаю...
- Узнаете, и можно? - проговорил Калинович и, как бы наклоняясь за
чем-то, поцеловал руку соседки.
- Вы шалун, я вас боюсь, - сказала она, кокетливо складывая руки на
груди и снимая ножки с дивана.
Объяснение это было прервано появлением новых пассажиров: толстого
помещика с толстой женой, которые, как нарочно, стали занимать пустые около
них места.
- Позвольте! - проговорил басом барин и нецеремонно опустился на
диванчик рядом с молоденькой дамой, между тем как жена его, тяжело дыша и
пыхтя, перелезла почти через колени Калиновича и села к окну. Сопровождавший
их солдат стал натискивать им в ноги подушки, мешочки и связки с кренделями,
калачами, так что молодые люди мои были совершенно отгорожены друг от друга.
Хорошенькая соседка, сделав сначала насмешливую гримасу и потом проговорив:
"Adieu!", прижала голову к дивану, закрыла глаза и старалась, как видно,
заснуть. В свою очередь взбешенный Калинович, чувствуя около себя вместо
хорошенького башмачка жирные бока помещицы, начал ее жать изо всей силы к
стене; но та сама раздвинула локти и, произнеся: "Чтой-то, помилуйте, как
здесь толкают!", пахнула какой-то теплотой; герой мой не в состоянии был
более этого сносить: только что не плюнувши и прижав еще раз барыню к стене,
он пересел на другую скамейку, а потом, под дальнейшую качку вагона,
невольно задремал.
На рассвете, как известно, подъезжают к Петербургу. Большая часть
пассажиров по обыкновению засуетилась. У Калиновича тоже немного сердце
замерло; подражая другим, он протер запотевшее стекло и начал было смотреть
в него; но увидел только куда-то бесконечно идущее поле, покрытое
криворослым мелким ельником; а когда пошли мелькать вагоны, так и того стало
не видать. Калинович счел за лучшее наблюдать хорошенькую соседку, которая,
точно между двумя скалами, барином и барыней, спала к