гда мы, грубая половина рода
человеческого, неспособны так изменить любимой нами женщине, как в первое
время разлуки с ней, хотя и любим еще с прежнею страстью. Дело тут в том,
что воспоминания любви еще слишком живы, чувства жаждут привычных
наслаждений, а между тем около нас пусто и нет милого существа, заменить
которое мы готовы, обманывая себя, первым хорошеньким личиком.
- Вы будете обедать? - спросил Калинович, подъезжая к Твери.
- Да, я люблю кушать, - отвечала соседка.
- Есть, - поправил Калинович.
- Ах, да, есть... хорошо, - отвечала она, и когда поезд остановился,
Калинович вел ее уж под руку в вокзал.
- Il fait froid!* - проговорила она, кокетливо завертываясь в шаль.
______________
* Холодно! (франц.).
"Премиленькая!" - подумал Калинович и чувствительно пожал ее руку своим
локтем.
- Два обеда! - сказал он лакею. - Voulez-vous du vin?* - обратился он к
своей даме.
______________
* Хотите вина? (франц.).
- Да, я люблю, comment cela dire boire?*.
______________
* Как это сказать пить? (франц.).
- Пить!
- Да, пить.
- Бутылку шампанского! - сказал Калинович человеку.
Тот подал; пробка щелкнула.
- Ах! - вскрикнула дама.
- Испугались?
- Да, это громко, я пугаюсь, - отвечала она и потом, положив пальчик на
край стакана, из которого пенилось вино, сказала: - Ну, ну, будет!.. Не смей
больше ходить.
"Прехорошенькая!" - думал Калинович.
Дама начала с аппетитом кушать котлеты.
Перед жарким он поднял бокал и проговорил.
- Votre sante, madame!*
______________
* За ваше здоровье, сударыня! (франц.).
- Et la votre, monsieur*, - отвечала она, тоже выпивая, но тотчас
поморщилась, проговоря: "Ай, горько!"
______________
* И за ваше, сударь (франц.).
- А вы знаете, что значит по русскому обычаю, когда, пивши вино,
говорят: горько?
- Нет.
- Значит, надобно поцеловаться.
- Ах, это?.. Да, хорошо.
- Хорошо?
- Хорошо! - подтвердила дама и, по возвращении в вагон, сняла шляпку и
стала еще милее.
Между тем начинало становиться темно. "Погибшее, но милое создание!" -
думал Калинович, глядя на соседку, и в душу его запало не совсем, конечно,
бескорыстное, но все-таки доброе желание: тронуть в ней, может быть давно
уже замолкнувшие, но все еще чуткие струны, которые, он верил, живут в
сердце женщины, где бы она ни была и чем бы ни была.
- Вы, решительно, полька! Чем больше я на вас гляжу, тем больше
убеждаюсь в том, - начал он.
- Ах, да, только вы ошибаетесь... Я ж говорила вам: я турка... -
отвечала она.
- А я вам говорю, что вы полька и немецкая полька, - продолжал
Калинович, - потому что у вас именно это прекрасное сочетание германского
типа с славянским: вы очень хороши собой.
- О, да, да, - подтвердила соседка.
- Конечно, да, - подхватил Калинович, - и, может быть, в Варшаве или
даже подальше там у вас живут отец и мать, брат и сестра, которые оплакивают
вашу участь, если только знают о вашем существовании.
Заметно грустное чувство отразилось на хорошеньком личике соседки.
- Зачем вы можете так говорить? Вы меня не знаете, - сказала она уж не
прежним насмешливым тоном.
- Я знаю еще больше, - продолжал Калинович, - знаю, что вам тяжело и
очень тяжело жить на свете,
человеческого, неспособны так изменить любимой нами женщине, как в первое
время разлуки с ней, хотя и любим еще с прежнею страстью. Дело тут в том,
что воспоминания любви еще слишком живы, чувства жаждут привычных
наслаждений, а между тем около нас пусто и нет милого существа, заменить
которое мы готовы, обманывая себя, первым хорошеньким личиком.
- Вы будете обедать? - спросил Калинович, подъезжая к Твери.
- Да, я люблю кушать, - отвечала соседка.
- Есть, - поправил Калинович.
- Ах, да, есть... хорошо, - отвечала она, и когда поезд остановился,
Калинович вел ее уж под руку в вокзал.
- Il fait froid!* - проговорила она, кокетливо завертываясь в шаль.
______________
* Холодно! (франц.).
"Премиленькая!" - подумал Калинович и чувствительно пожал ее руку своим
локтем.
- Два обеда! - сказал он лакею. - Voulez-vous du vin?* - обратился он к
своей даме.
______________
* Хотите вина? (франц.).
- Да, я люблю, comment cela dire boire?*.
______________
* Как это сказать пить? (франц.).
- Пить!
- Да, пить.
- Бутылку шампанского! - сказал Калинович человеку.
Тот подал; пробка щелкнула.
- Ах! - вскрикнула дама.
- Испугались?
- Да, это громко, я пугаюсь, - отвечала она и потом, положив пальчик на
край стакана, из которого пенилось вино, сказала: - Ну, ну, будет!.. Не смей
больше ходить.
"Прехорошенькая!" - думал Калинович.
Дама начала с аппетитом кушать котлеты.
Перед жарким он поднял бокал и проговорил.
- Votre sante, madame!*
______________
* За ваше здоровье, сударыня! (франц.).
- Et la votre, monsieur*, - отвечала она, тоже выпивая, но тотчас
поморщилась, проговоря: "Ай, горько!"
______________
* И за ваше, сударь (франц.).
- А вы знаете, что значит по русскому обычаю, когда, пивши вино,
говорят: горько?
- Нет.
- Значит, надобно поцеловаться.
- Ах, это?.. Да, хорошо.
- Хорошо?
- Хорошо! - подтвердила дама и, по возвращении в вагон, сняла шляпку и
стала еще милее.
Между тем начинало становиться темно. "Погибшее, но милое создание!" -
думал Калинович, глядя на соседку, и в душу его запало не совсем, конечно,
бескорыстное, но все-таки доброе желание: тронуть в ней, может быть давно
уже замолкнувшие, но все еще чуткие струны, которые, он верил, живут в
сердце женщины, где бы она ни была и чем бы ни была.
- Вы, решительно, полька! Чем больше я на вас гляжу, тем больше
убеждаюсь в том, - начал он.
- Ах, да, только вы ошибаетесь... Я ж говорила вам: я турка... -
отвечала она.
- А я вам говорю, что вы полька и немецкая полька, - продолжал
Калинович, - потому что у вас именно это прекрасное сочетание германского
типа с славянским: вы очень хороши собой.
- О, да, да, - подтвердила соседка.
- Конечно, да, - подхватил Калинович, - и, может быть, в Варшаве или
даже подальше там у вас живут отец и мать, брат и сестра, которые оплакивают
вашу участь, если только знают о вашем существовании.
Заметно грустное чувство отразилось на хорошеньком личике соседки.
- Зачем вы можете так говорить? Вы меня не знаете, - сказала она уж не
прежним насмешливым тоном.
- Я знаю еще больше, - продолжал Калинович, - знаю, что вам тяжело и
очень тяжело жить на свете,