что он с полуулыбкою выслушивал хозяйку, когда она рассказывала и показывала
ему, какой кушак вышила отцу Николаю и какие воздухи хочет вышить для церкви
Благовещенья. С мужем он больше спорил и все почти об одном и том же
предмете: тому очень нравилась, как и капитану, "История 12-го года"
Данилевского, а Калинович говорил, что это даже и не история; и к этим-то
простым людям герой мой решился теперь съездить, чтобы хоть там пощекотать
свое литературное самолюбие. Он нашел тот же совершенно домик, только краска
на нем немного полиняла, - ту же дверь в лакейскую, то же зальцо, и только
горничная другая вышла к нему навстречу.
- Что, дома? - спросил он.
- Пожалуйте, барин наверху-с, - отвечала та, почему-то шепотом и
тихонько повела его по знакомой ему лестнице. В комнате направо он увидел
самого хозяина, сидевшего за столом, в халате, с обрюзглым лицом и с
заплаканными глазами.
- Ах, боже мой! Давно ли? - проговорил он и постарался даже улыбнуться.
- Вы нездоровы? - спросил его Калинович.
- Жены лишился, - отвечал старик, и по его толстым, отвислым щекам
потекли слезы.
- Скажите! - произнес Калинович тоном глубокого сожаления, а сам с
собой подумал: "Зачем меня нелегкая дернула ехать к этому старью?"
- Давно постигло вас это несчастье? - спросил он вслух.
- Девятый день сегодня. Собачка заперта или нет? - обратился хозяин
слабым голосом к вошедшей горничной.
- Заперта-с, - отвечала и та тоже слабым голосом. - Священники
пришли-с, - доложила она в заключение.
- Хорошо... Приготовляйте там, - отвечал вдовец. - Панихиду сейчас
будут служить! - прибавил он.
"Ну уж на это-то ты меня не подденешь", - подумал про себя Калинович и
встал.
- Не смею более беспокоить, - проговорил он.
- Благодарю вас, благодарю, - отвечал хозяин, крепко, крепко пожимая
его руку и с полными слез глазами.
- В этой проклятой Москве все или умерло, или замирает! - проговорил
Калинович, выйдя на улицу. И на другой день часу в десятом он был уже в
вокзале железной дороги и в ожидании звонка сидел на диване; но и посреди
великолепной залы, в которой ходила, хлопотала, смеялась и говорила
оживленная толпа, в воображении его неотвязчиво рисовался маленький домик, с
оклеенною гостиной, и в ней скучающий старик, в очках, в демикотоновом
сюртуке, а у окна угрюмый, но добродушный капитан, с своей трубочкой, и,
наконец, она с выражением отчаяния и тоски в опухнувших от слез глазах.
- Monsieur, будьте такой добрый, поберегите мой сак! - раздался около
него женский голос с иностранным акцентом.
Калинович взмахнул глазами: перед ним стояла молоденькая, стройная
дама, в белой атласной шляпке, в перетянутом черном шелковом платье и
накинутой на плечи турецкой шали. Маленькими ручками в свежих французских
перчатках держала она огромный мешок. Калинович поспешил его принять у ней.
- Ou est се Gabriel?* Несносный! - проговорила дама и скрылась.
______________
* Где этот Габриэль? (франц.).
Через несколько минут Калинович увидел, что она ходила по зале под руку
с одутловатым, толстым гусарским офицером, что-то много ему говорила, по
временам улыбалась и кидала лукавые взгляды. На все это тот отвечал ей
самодовольной улыбкой.
Звонок пробил.
- Adieu, mon Gabriel!* - воскликнула дама каким-то комич
ему, какой кушак вышила отцу Николаю и какие воздухи хочет вышить для церкви
Благовещенья. С мужем он больше спорил и все почти об одном и том же
предмете: тому очень нравилась, как и капитану, "История 12-го года"
Данилевского, а Калинович говорил, что это даже и не история; и к этим-то
простым людям герой мой решился теперь съездить, чтобы хоть там пощекотать
свое литературное самолюбие. Он нашел тот же совершенно домик, только краска
на нем немного полиняла, - ту же дверь в лакейскую, то же зальцо, и только
горничная другая вышла к нему навстречу.
- Что, дома? - спросил он.
- Пожалуйте, барин наверху-с, - отвечала та, почему-то шепотом и
тихонько повела его по знакомой ему лестнице. В комнате направо он увидел
самого хозяина, сидевшего за столом, в халате, с обрюзглым лицом и с
заплаканными глазами.
- Ах, боже мой! Давно ли? - проговорил он и постарался даже улыбнуться.
- Вы нездоровы? - спросил его Калинович.
- Жены лишился, - отвечал старик, и по его толстым, отвислым щекам
потекли слезы.
- Скажите! - произнес Калинович тоном глубокого сожаления, а сам с
собой подумал: "Зачем меня нелегкая дернула ехать к этому старью?"
- Давно постигло вас это несчастье? - спросил он вслух.
- Девятый день сегодня. Собачка заперта или нет? - обратился хозяин
слабым голосом к вошедшей горничной.
- Заперта-с, - отвечала и та тоже слабым голосом. - Священники
пришли-с, - доложила она в заключение.
- Хорошо... Приготовляйте там, - отвечал вдовец. - Панихиду сейчас
будут служить! - прибавил он.
"Ну уж на это-то ты меня не подденешь", - подумал про себя Калинович и
встал.
- Не смею более беспокоить, - проговорил он.
- Благодарю вас, благодарю, - отвечал хозяин, крепко, крепко пожимая
его руку и с полными слез глазами.
- В этой проклятой Москве все или умерло, или замирает! - проговорил
Калинович, выйдя на улицу. И на другой день часу в десятом он был уже в
вокзале железной дороги и в ожидании звонка сидел на диване; но и посреди
великолепной залы, в которой ходила, хлопотала, смеялась и говорила
оживленная толпа, в воображении его неотвязчиво рисовался маленький домик, с
оклеенною гостиной, и в ней скучающий старик, в очках, в демикотоновом
сюртуке, а у окна угрюмый, но добродушный капитан, с своей трубочкой, и,
наконец, она с выражением отчаяния и тоски в опухнувших от слез глазах.
- Monsieur, будьте такой добрый, поберегите мой сак! - раздался около
него женский голос с иностранным акцентом.
Калинович взмахнул глазами: перед ним стояла молоденькая, стройная
дама, в белой атласной шляпке, в перетянутом черном шелковом платье и
накинутой на плечи турецкой шали. Маленькими ручками в свежих французских
перчатках держала она огромный мешок. Калинович поспешил его принять у ней.
- Ou est се Gabriel?* Несносный! - проговорила дама и скрылась.
______________
* Где этот Габриэль? (франц.).
Через несколько минут Калинович увидел, что она ходила по зале под руку
с одутловатым, толстым гусарским офицером, что-то много ему говорила, по
временам улыбалась и кидала лукавые взгляды. На все это тот отвечал ей
самодовольной улыбкой.
Звонок пробил.
- Adieu, mon Gabriel!* - воскликнула дама каким-то комич