ески-печальным
тоном, протягивая гусару руку.
______________
* Прощай, мой Габриэль! (франц.).
- Adieu, - отвечал тот сиповатым голосом.
Дама подошла к Калиновичу. Тот встал и взял ее мешок.
- Bien merci! - поблагодарила она и мило улыбнулась.
- Vous avez deja un cavalier!* - проговорил им вслед гусар.
______________
* У вас уже есть кавалер! (франц.).
- Oui, - отвечала дама, проворно уходя.
Калинович молча следовал за ней. В вагоне она начала распоряжаться как
дома. Положив рядом с собой мешок и проговоря севшему напротив Калиновичу:
"Pardon, monsieur, permettez"*, - протянула свои очень красивые ножки на
диван, причем обнаружила щегольски сшитые ботинки и даже часть белых, как
снег, чулок. Когда поезд тронулся, Калинович внимательно вгляделся на свою
спутницу. Оказалось, что она была с каким-то идеальным выражением в лице;
голубые глаза ее были томны и влажны, ресницы длинны. Сквозь белую нежную
кожу просвечивались синенькие жилочки; губки были полные, розовые и с
постоянной улыбкой. Заметив пристальные взоры на себя своего соседа, дама в
свою очередь сначала улыбнулась, а потом начала то потуплять глаза, то
смотреть в окно. Станции через две ей наскучил этот немой разговор.
______________
* Простите, сударь, позвольте (франц.).
- Вы Петербурге живете? - спросила она.
- Да, - отвечал Калинович, не желая сказаться провинциалом. - А вы? -
прибавил он.
- Петербурге... Там весело...
- Весело?
- Да, балы... маскарад... итальянская опера я бываю.
При этих словах Калиновичу невольно вспомнилась Настенька, обреченная
жить в глуши и во всю жизнь, может быть, не увидающая ни балов, ни театров.
Ему стало невыносимо жаль бедной девушки, так что он задумался и замолчал.
- О, какой вы скучный! Для чего? - проговорила спутница.
Калиновичу захотелось пококетничать.
- Я потерял мою невесту, - отвечал он, взглянув на подаренное ему
Настенькой в последний день кольцо.
- А! Вы любили? - произнесла соседка протяжно. - И я любила, -
прибавила она и позевнула.
Калинович посмотрел на нее.
- А теперь вы любите? - спросил он.
- Теперь? Не знаю... Нет!
- Кто же вас провожал?
- А! Вот вы что думаете! Нет, это мой брат, - отвечала дама и лукаво
засмеялась. - Князя Хилова вы знаете Петербурге? - прибавила она.
- Нет, не знаю... Это тоже брат?
Дама засмеялась.
- О нет, это мой знакомый... Он милый.
- Милый?
- Да, а то вот у него есть друг его, тот - фи! Гадкий, толстый, нос
красный! Фи! Не люблю.
- Гусар тоже толстый.
- Нет, тот добрый, брат добрый.
- Вы, конечно, иностранка, но откуда вы родом? - спросил Калинович.
- Зачем?.. Я русская...
- Нет, вы не русская, потому что говорите неправильно: вы или немка,
или полька.
- О нет... я турка, - отвечала дама и опять засмеялась.
- После этого все турчанки красавицы, если на вас похожи, - заметил
Калинович.
- О, какой вы льстец! - воскликнула она.
- Почему ж я льстец?
- Так... льстец... Мамзель Сару вы знаете?
- Нет, что ж, она хороша?
- Да, только злая такая, ужас - фи!
Разговор продолжался в том же тоне, и Калинович начинал все более и
более куртизанить. Здесь мне опять приходится объяснять истину, совершенно
не принимаемую в романах, истину, что нико
тоном, протягивая гусару руку.
______________
* Прощай, мой Габриэль! (франц.).
- Adieu, - отвечал тот сиповатым голосом.
Дама подошла к Калиновичу. Тот встал и взял ее мешок.
- Bien merci! - поблагодарила она и мило улыбнулась.
- Vous avez deja un cavalier!* - проговорил им вслед гусар.
______________
* У вас уже есть кавалер! (франц.).
- Oui, - отвечала дама, проворно уходя.
Калинович молча следовал за ней. В вагоне она начала распоряжаться как
дома. Положив рядом с собой мешок и проговоря севшему напротив Калиновичу:
"Pardon, monsieur, permettez"*, - протянула свои очень красивые ножки на
диван, причем обнаружила щегольски сшитые ботинки и даже часть белых, как
снег, чулок. Когда поезд тронулся, Калинович внимательно вгляделся на свою
спутницу. Оказалось, что она была с каким-то идеальным выражением в лице;
голубые глаза ее были томны и влажны, ресницы длинны. Сквозь белую нежную
кожу просвечивались синенькие жилочки; губки были полные, розовые и с
постоянной улыбкой. Заметив пристальные взоры на себя своего соседа, дама в
свою очередь сначала улыбнулась, а потом начала то потуплять глаза, то
смотреть в окно. Станции через две ей наскучил этот немой разговор.
______________
* Простите, сударь, позвольте (франц.).
- Вы Петербурге живете? - спросила она.
- Да, - отвечал Калинович, не желая сказаться провинциалом. - А вы? -
прибавил он.
- Петербурге... Там весело...
- Весело?
- Да, балы... маскарад... итальянская опера я бываю.
При этих словах Калиновичу невольно вспомнилась Настенька, обреченная
жить в глуши и во всю жизнь, может быть, не увидающая ни балов, ни театров.
Ему стало невыносимо жаль бедной девушки, так что он задумался и замолчал.
- О, какой вы скучный! Для чего? - проговорила спутница.
Калиновичу захотелось пококетничать.
- Я потерял мою невесту, - отвечал он, взглянув на подаренное ему
Настенькой в последний день кольцо.
- А! Вы любили? - произнесла соседка протяжно. - И я любила, -
прибавила она и позевнула.
Калинович посмотрел на нее.
- А теперь вы любите? - спросил он.
- Теперь? Не знаю... Нет!
- Кто же вас провожал?
- А! Вот вы что думаете! Нет, это мой брат, - отвечала дама и лукаво
засмеялась. - Князя Хилова вы знаете Петербурге? - прибавила она.
- Нет, не знаю... Это тоже брат?
Дама засмеялась.
- О нет, это мой знакомый... Он милый.
- Милый?
- Да, а то вот у него есть друг его, тот - фи! Гадкий, толстый, нос
красный! Фи! Не люблю.
- Гусар тоже толстый.
- Нет, тот добрый, брат добрый.
- Вы, конечно, иностранка, но откуда вы родом? - спросил Калинович.
- Зачем?.. Я русская...
- Нет, вы не русская, потому что говорите неправильно: вы или немка,
или полька.
- О нет... я турка, - отвечала дама и опять засмеялась.
- После этого все турчанки красавицы, если на вас похожи, - заметил
Калинович.
- О, какой вы льстец! - воскликнула она.
- Почему ж я льстец?
- Так... льстец... Мамзель Сару вы знаете?
- Нет, что ж, она хороша?
- Да, только злая такая, ужас - фи!
Разговор продолжался в том же тоне, и Калинович начинал все более и
более куртизанить. Здесь мне опять приходится объяснять истину, совершенно
не принимаемую в романах, истину, что нико