, но, кажется, более ожидал, что
прикажут ему подать из съестного или хмельного.
- Книжка-то нова, не растрепана, - проговорил Калинович с едва
скрываемою горькою улыбкою.
- Да ведь-с это тоже как... - отвечал половой, - иную, боже упаси, как
истреплют, а другая так почесть новая и останется... Вот за нынешний год три
этакие книжки сподряд почесть что и не требовала совсем публика.
Калинович только вздохнул: три эти книжки были именно те, где была
напечатана его повесть.
Уязвленный простодушными ответами полового, он перешел в следующую
комнату и, к большому своему удовольствию, увидал там, хоть и не очень
короткого, но все-таки знакомого ему человека, некоего г-на Чиркина, который
лет уже пятнадцать постоянно присутствовал в этом заведении. В настоящую
минуту он ел свиные котлеты и запивал их кислыми щами.
Калинович решился подойти к нему и напомнить о себе.
- А ну вот! Здравствуйте, - произнес тот тоном вовсе небольшого
уважения.
Несмотря на это, Калинович подсел к нему.
- Что вас давно не видать? - спросил Чиркин, как будто бы не видал его
всего только каких-нибудь месяца три.
- Я жил в провинции года с полтора.
- А, вот что, - произнес и на это Чиркин совершенно равнодушно.
- Сделался литератором и еду теперь в Питер, - добавил с улыбкою
Калинович.
- Вот как! - сказал Чиркин, и опять самым равнодушнейшим тоном.
Калинович только из приличия просидел еще несколько минут с подобным
невежей и отошел от него, а потом и совсем вышел из трактира. Он решился
походить по Москве, чтобы предаться личным и историческим воспоминаниям.
Прежде всего он подошел к университету и остановился перед старым зданием.
Вот и крыльцо, на котором он некогда стоял, ожидая с замирающим сердцем
поступительного экзамена, перешел потом к новому университету, взглянул на
боковые окна, где когда-то слушал энциклопедию законоведения, узнал,
наконец, тротуарный столбик, за который, выбежав, как полоумный, с
последнего выпускного экзамена, запнулся и упал. Все это припомнилось и
узналось, но и только! От университета прошел он в Кремль, миновал, сняв
шапку, Спасские ворота, взглянул на живописно расположенное Замоскворечье,
посмотрел на Ивана Великого, который как будто бы побелел. По-прежнему шла
от него высокая решетка, большой колокол и царь-пушка тоже стояли на прежних
местах, и все это - увы! - очень мало заняло моего героя. С какими-то
беспорядочными мыслями возвратился он в свой нумер, который показался ему
еще грязней, еще гаже. Из соседней комнаты слышались охриплые пьяные голоса
мужчин и взвизги тоже, должно быть, пьяных женщин. Свободная, кочующая жизнь
холостяка, к которой Калинович стремился, с такой болью отрывая себя от
связывающей его женщины, показалась ему отвратительна. Не зная, как провести
вечер, он решился съездить еще к одному своему знакомому, который, бог его
знает, где служил, в думе ли, в сенате ли секретарем, но только имел свой
дом, жену, очень добрую женщину, которая сама всегда разливала чай, и
разливала его очень вкусно, всегда сама делала ботвинью и салат, тоже очень
вкусно. Бывши студентом, Калинович каждое воскресенье ходил к ним обедать,
но зачем он это делал - и сам, кажется, хорошенько того не знал, да вряд ли
и хозяева то ведали. Все времяпрепровождение его в этом доме состояло в том,
прикажут ему подать из съестного или хмельного.
- Книжка-то нова, не растрепана, - проговорил Калинович с едва
скрываемою горькою улыбкою.
- Да ведь-с это тоже как... - отвечал половой, - иную, боже упаси, как
истреплют, а другая так почесть новая и останется... Вот за нынешний год три
этакие книжки сподряд почесть что и не требовала совсем публика.
Калинович только вздохнул: три эти книжки были именно те, где была
напечатана его повесть.
Уязвленный простодушными ответами полового, он перешел в следующую
комнату и, к большому своему удовольствию, увидал там, хоть и не очень
короткого, но все-таки знакомого ему человека, некоего г-на Чиркина, который
лет уже пятнадцать постоянно присутствовал в этом заведении. В настоящую
минуту он ел свиные котлеты и запивал их кислыми щами.
Калинович решился подойти к нему и напомнить о себе.
- А ну вот! Здравствуйте, - произнес тот тоном вовсе небольшого
уважения.
Несмотря на это, Калинович подсел к нему.
- Что вас давно не видать? - спросил Чиркин, как будто бы не видал его
всего только каких-нибудь месяца три.
- Я жил в провинции года с полтора.
- А, вот что, - произнес и на это Чиркин совершенно равнодушно.
- Сделался литератором и еду теперь в Питер, - добавил с улыбкою
Калинович.
- Вот как! - сказал Чиркин, и опять самым равнодушнейшим тоном.
Калинович только из приличия просидел еще несколько минут с подобным
невежей и отошел от него, а потом и совсем вышел из трактира. Он решился
походить по Москве, чтобы предаться личным и историческим воспоминаниям.
Прежде всего он подошел к университету и остановился перед старым зданием.
Вот и крыльцо, на котором он некогда стоял, ожидая с замирающим сердцем
поступительного экзамена, перешел потом к новому университету, взглянул на
боковые окна, где когда-то слушал энциклопедию законоведения, узнал,
наконец, тротуарный столбик, за который, выбежав, как полоумный, с
последнего выпускного экзамена, запнулся и упал. Все это припомнилось и
узналось, но и только! От университета прошел он в Кремль, миновал, сняв
шапку, Спасские ворота, взглянул на живописно расположенное Замоскворечье,
посмотрел на Ивана Великого, который как будто бы побелел. По-прежнему шла
от него высокая решетка, большой колокол и царь-пушка тоже стояли на прежних
местах, и все это - увы! - очень мало заняло моего героя. С какими-то
беспорядочными мыслями возвратился он в свой нумер, который показался ему
еще грязней, еще гаже. Из соседней комнаты слышались охриплые пьяные голоса
мужчин и взвизги тоже, должно быть, пьяных женщин. Свободная, кочующая жизнь
холостяка, к которой Калинович стремился, с такой болью отрывая себя от
связывающей его женщины, показалась ему отвратительна. Не зная, как провести
вечер, он решился съездить еще к одному своему знакомому, который, бог его
знает, где служил, в думе ли, в сенате ли секретарем, но только имел свой
дом, жену, очень добрую женщину, которая сама всегда разливала чай, и
разливала его очень вкусно, всегда сама делала ботвинью и салат, тоже очень
вкусно. Бывши студентом, Калинович каждое воскресенье ходил к ним обедать,
но зачем он это делал - и сам, кажется, хорошенько того не знал, да вряд ли
и хозяева то ведали. Все времяпрепровождение его в этом доме состояло в том,