этих людей, а я уж в суеверы не гожусь, чертей и ада не страшусь и с
удовольствием теперь попал бы под нож какому-нибудь дорожному удальцу, чтоб
избавиться, наконец, от этих адских мук", - подумал он и на последней мысли
окончательно заснул. Между тем старикашка-извозчик переменился на маленького
мальчишку, которого в темноте совсем уж было не видать, и только слышалось,
что он всю станцию, как птичка, посвистывал. Мальчишку потом заменил большой
извозчик, с широчайшей спиной; но и того почти было тоже не видать и совсем
не слыхать; зато всю станцию пахло от него овчинным тулупом и белелась его
серая в корню лошадь. К рассвету, наконец, их перенял, на здоровеннейшей
тройке, московский извозчик, молодцеватый малый, с перетянутой тальеи и в
поярковой шляпе, перевитой лентами. На половине станции Калинович проснулся.
Вдали виднелась Москва с своими золотыми главами церквей. Из тысячи труб
вился дым прямыми столбами. Дорога шла по гладкому, бойкому шоссе. Прозябшие
на утреннем холоде лошади и с валившим от них паром несли так, что удержу не
было. Скоро пришлось им обогнать шедший батальон. Впереди всех ехал на
вороной лошади, с замерзшими усами, батальонный командир, а сзади его шли
кларнетисты и музыканты, наигрывая марш, под который припрыгивали и
прискакивали с посиневшими щеками солдаты и с раскрасневшимися лицами
молодые юнкера. Немного подальше шел, скрипя колесами, неуклюжий обоз с
хлопчатой бумагой, и на таком количестве лошадей, что как будто бы и конца
ему не было. На весь этот оживленный вид герой мой смотрел холодным и
бесчувственным взором, и только скакавший им навстречу, совсем уж на
курьерской тройке, господин средних лет, развалившийся в бричке и с
владимирским крестом на шее, обратил на себя некоторое внимание его. "Может
быть, и я поеду когда-нибудь с таким же крестом", - подумал Калинович, и
потом, когда въехали в Москву, то показалось ему, что попадающиеся народ и
извозчики с седоками, все они смотрят на него с некоторым уважением, как на
русского литератора. Это чувство, впрочем, значительно в нем понизилось,
когда он, по денежным своим средствам, остановился на подворье в Зарядье, в
маленьком грязном нумере. Чисто с целью показаться в каком-нибудь обществе
Калинович переоделся на скорую руку и пошел в трактир Печкина, куда он,
бывши еще студентом, иногда хаживал и знал, что там собираются актеры и
некоторые литераторы, которые, может быть, оприветствуют его, как своего
нового собрата; но - увы! - он там нашел все изменившимся: другая была
мебель, другая прислуга, даже комнаты были иначе расположены, и не только
что актеров и литераторов не было, но вообще публика отсутствовала: в первой
комнате он не нашел никого, а из другой виднелись какие-то двое мрачных
господ, игравших на бильярде. Калинович сел на диван и решился по крайней
мере с половым поговорить о самом себе.
- А что, у вас есть журналы? - спросил он.
- Как же-с.
- Есть июльская книжка? - и Калинович назвал тот журнал, в котором была
помещена его повесть.
- Сейчас... за буфетом спросить надо, - сказал половой и, очень скоро
возвратившись, подал совершенно почти новую книжку.
Калинович не без волнения развернул свою повесть и начал как бы читать
ее, ожидая, что не скажет ли ему половой что-нибудь про его произведение. Но
тот, хоть и стоял перед ним навытяжку
удовольствием теперь попал бы под нож какому-нибудь дорожному удальцу, чтоб
избавиться, наконец, от этих адских мук", - подумал он и на последней мысли
окончательно заснул. Между тем старикашка-извозчик переменился на маленького
мальчишку, которого в темноте совсем уж было не видать, и только слышалось,
что он всю станцию, как птичка, посвистывал. Мальчишку потом заменил большой
извозчик, с широчайшей спиной; но и того почти было тоже не видать и совсем
не слыхать; зато всю станцию пахло от него овчинным тулупом и белелась его
серая в корню лошадь. К рассвету, наконец, их перенял, на здоровеннейшей
тройке, московский извозчик, молодцеватый малый, с перетянутой тальеи и в
поярковой шляпе, перевитой лентами. На половине станции Калинович проснулся.
Вдали виднелась Москва с своими золотыми главами церквей. Из тысячи труб
вился дым прямыми столбами. Дорога шла по гладкому, бойкому шоссе. Прозябшие
на утреннем холоде лошади и с валившим от них паром несли так, что удержу не
было. Скоро пришлось им обогнать шедший батальон. Впереди всех ехал на
вороной лошади, с замерзшими усами, батальонный командир, а сзади его шли
кларнетисты и музыканты, наигрывая марш, под который припрыгивали и
прискакивали с посиневшими щеками солдаты и с раскрасневшимися лицами
молодые юнкера. Немного подальше шел, скрипя колесами, неуклюжий обоз с
хлопчатой бумагой, и на таком количестве лошадей, что как будто бы и конца
ему не было. На весь этот оживленный вид герой мой смотрел холодным и
бесчувственным взором, и только скакавший им навстречу, совсем уж на
курьерской тройке, господин средних лет, развалившийся в бричке и с
владимирским крестом на шее, обратил на себя некоторое внимание его. "Может
быть, и я поеду когда-нибудь с таким же крестом", - подумал Калинович, и
потом, когда въехали в Москву, то показалось ему, что попадающиеся народ и
извозчики с седоками, все они смотрят на него с некоторым уважением, как на
русского литератора. Это чувство, впрочем, значительно в нем понизилось,
когда он, по денежным своим средствам, остановился на подворье в Зарядье, в
маленьком грязном нумере. Чисто с целью показаться в каком-нибудь обществе
Калинович переоделся на скорую руку и пошел в трактир Печкина, куда он,
бывши еще студентом, иногда хаживал и знал, что там собираются актеры и
некоторые литераторы, которые, может быть, оприветствуют его, как своего
нового собрата; но - увы! - он там нашел все изменившимся: другая была
мебель, другая прислуга, даже комнаты были иначе расположены, и не только
что актеров и литераторов не было, но вообще публика отсутствовала: в первой
комнате он не нашел никого, а из другой виднелись какие-то двое мрачных
господ, игравших на бильярде. Калинович сел на диван и решился по крайней
мере с половым поговорить о самом себе.
- А что, у вас есть журналы? - спросил он.
- Как же-с.
- Есть июльская книжка? - и Калинович назвал тот журнал, в котором была
помещена его повесть.
- Сейчас... за буфетом спросить надо, - сказал половой и, очень скоро
возвратившись, подал совершенно почти новую книжку.
Калинович не без волнения развернул свою повесть и начал как бы читать
ее, ожидая, что не скажет ли ему половой что-нибудь про его произведение. Но
тот, хоть и стоял перед ним навытяжку