Пока старик бормотал это, они въехали в двадцативерстный волок. Дорога
пошла сильно песчаная. Едва вытаскивая ноги, тащили лошаденки, шаг за шагом,
тяжелый тарантас. Солнце уже было совсем низко и бросало длинные тени от
идущего по сторонам высокого, темного леса, который впереди открывался
какой-то бесконечной декорацией. Калинович, всю дорогу от тоски и от
душевной муки не спавший, начал чувствовать, наконец, дремоту; но голос
ямщика все еще продолжал ему слышаться.
- Нечем, батюшки, господа проезжие, - говорил он, - не за что нашу
деревню похвалить. Ты вот, господин купец, словно уж не молодой, так, можо,
слыхал, какая про наше селенье славушка идет - что греха таить!
- То есть, примерно, насчет чего же? - спросил купец.
- А насчет того, батюшка, что по дорогам пошаливали, - отвечал
таинственным полушепотом старик.
Купец откашлянулся.
- Что ж, и понониче этим занимаются? - спросил он с расстановкою.
- Ну, понониче, - продолжал старик, - где уж! Против прежнего ли?..
Начальство тоже все год от году строже пошло. Этта окружной всю деревню у
нас перехлестал, и сами не ведаем за что.
- Перехлестал? - спросил купец с каким-то удовольствием.
- Перехлестал, - отвечал извозчик, - а баловство то же все происходит.
Богу ведомо, на кого и приходит? Помекают на беглых солдатиков, а
неизвестно!
Купец опять откашлянулся.
- И частые баловства? - спросил он.
- Бывают, батюшка!.. Этта, в сенокос, нашли женщину убитую, и брюхо-то
вострым колом все разворочено, а по весне тоже мужичка-утопленника в реке
обрели. Пытал становой разыскивать: сам ли как пьяный в воду залез, али
подвезли кто - шут знает. Бывает всего!
Что-то вроде вздоха послышалось из груди купца.
- Может, чай, и тройки останавливают? - произнес он.
- Коли злой человек, батюшка, найдет, так и тройку остановит. Хоть бы
наше теперь дело: едем путем-дорогой, а какую защиту можем сделать? Ни
оружия при себе не имеешь... оробеешь... а он, коли на то пошел, ему себя не
жаль, по той причине, что в нем - не к ночи будь сказано - сам нечистой
сидит.
Купцу, кажется, не хотелось продолжать разговор в этом роде.
- Что про то и говорить! - подтвердил он.
- Что говорить, батюшка, - повторил и извозчик, - и в молитве
господней, сударь, сказано, - продолжал он, - избави мя от лукавого, и
священники нас, дураков, учат: "Ты, говорит, только еще о грехе подумал, а
уж ангел твой хранитель на сто тысяч верст от тебя отлетел - и вселилась в
тя нечистая сила: будет она твоими ногами ходить и твоими руками делать; в
сердце твоем, аки птица злобная, совьет гнездо свое..." Учат нас, батюшка!
"Дьявола, говорят, надо бояться паче огня и меча, паче глада и труса; только
молитва божья отгоняет его, аки воск, тает он пред лицом господним".
- Так, так, верно, - подтвердил купец, - потрогивай однако. Что вон
около лесу за народ идет, словно с кольями? - прибавил он.
- И то словно с кольями. Ишь, какие богатыри шагают! Ну, ну, сердечные,
не выдавайте, матушки!.. Много тоже, батюшка, народу идет всякого... Кто их
ведает, аще имут в помыслах своих? Обереги бог кажинного человека на всяк
час. Ну... ну! - говорил ямщик.
Калиновичу невольно припомнилось его детство, когда и он боялся домовых
и разбойников. "Мила еще, видно, и исполнена таинственных страхов жизнь для
пошла сильно песчаная. Едва вытаскивая ноги, тащили лошаденки, шаг за шагом,
тяжелый тарантас. Солнце уже было совсем низко и бросало длинные тени от
идущего по сторонам высокого, темного леса, который впереди открывался
какой-то бесконечной декорацией. Калинович, всю дорогу от тоски и от
душевной муки не спавший, начал чувствовать, наконец, дремоту; но голос
ямщика все еще продолжал ему слышаться.
- Нечем, батюшки, господа проезжие, - говорил он, - не за что нашу
деревню похвалить. Ты вот, господин купец, словно уж не молодой, так, можо,
слыхал, какая про наше селенье славушка идет - что греха таить!
- То есть, примерно, насчет чего же? - спросил купец.
- А насчет того, батюшка, что по дорогам пошаливали, - отвечал
таинственным полушепотом старик.
Купец откашлянулся.
- Что ж, и понониче этим занимаются? - спросил он с расстановкою.
- Ну, понониче, - продолжал старик, - где уж! Против прежнего ли?..
Начальство тоже все год от году строже пошло. Этта окружной всю деревню у
нас перехлестал, и сами не ведаем за что.
- Перехлестал? - спросил купец с каким-то удовольствием.
- Перехлестал, - отвечал извозчик, - а баловство то же все происходит.
Богу ведомо, на кого и приходит? Помекают на беглых солдатиков, а
неизвестно!
Купец опять откашлянулся.
- И частые баловства? - спросил он.
- Бывают, батюшка!.. Этта, в сенокос, нашли женщину убитую, и брюхо-то
вострым колом все разворочено, а по весне тоже мужичка-утопленника в реке
обрели. Пытал становой разыскивать: сам ли как пьяный в воду залез, али
подвезли кто - шут знает. Бывает всего!
Что-то вроде вздоха послышалось из груди купца.
- Может, чай, и тройки останавливают? - произнес он.
- Коли злой человек, батюшка, найдет, так и тройку остановит. Хоть бы
наше теперь дело: едем путем-дорогой, а какую защиту можем сделать? Ни
оружия при себе не имеешь... оробеешь... а он, коли на то пошел, ему себя не
жаль, по той причине, что в нем - не к ночи будь сказано - сам нечистой
сидит.
Купцу, кажется, не хотелось продолжать разговор в этом роде.
- Что про то и говорить! - подтвердил он.
- Что говорить, батюшка, - повторил и извозчик, - и в молитве
господней, сударь, сказано, - продолжал он, - избави мя от лукавого, и
священники нас, дураков, учат: "Ты, говорит, только еще о грехе подумал, а
уж ангел твой хранитель на сто тысяч верст от тебя отлетел - и вселилась в
тя нечистая сила: будет она твоими ногами ходить и твоими руками делать; в
сердце твоем, аки птица злобная, совьет гнездо свое..." Учат нас, батюшка!
"Дьявола, говорят, надо бояться паче огня и меча, паче глада и труса; только
молитва божья отгоняет его, аки воск, тает он пред лицом господним".
- Так, так, верно, - подтвердил купец, - потрогивай однако. Что вон
около лесу за народ идет, словно с кольями? - прибавил он.
- И то словно с кольями. Ишь, какие богатыри шагают! Ну, ну, сердечные,
не выдавайте, матушки!.. Много тоже, батюшка, народу идет всякого... Кто их
ведает, аще имут в помыслах своих? Обереги бог кажинного человека на всяк
час. Ну... ну! - говорил ямщик.
Калиновичу невольно припомнилось его детство, когда и он боялся домовых
и разбойников. "Мила еще, видно, и исполнена таинственных страхов жизнь для