. Дворовый ямщик, как бы сжалившись над
ней, положил ее постромки на вальки и, ударив ее по спине, чтоб она их
вытянула, проговорил: "Ладно! Идет!" У дальней избы баба, принесшая хомут,
подняла с каким-то мужиком страшную брань за вожжи. Другую пристяжную
привел, наконец, сам извозчик, седенький, сгорбленный старичишка, и принялся
ее припутывать. Между тем старый извозчик, в ожидании на водку, стоял уже
без шапки и обратился сначала к купцу.
- Мелких, любезный, нет, - отвечал тот равнодушнейшим тоном.
- И мелких не стало, - повторил извозчик, почесывая в голове, -
купечество тоже, шаромыжники! - прибавил он почти вслух, обходя тарантас и
обращаясь к Калиновичу. Тот бросил ему с досадой гривенник. Вообще вся эта
сцена начала становиться невыносима для него, и по преимуществу возмущал его
своим неподвижным, кирпичного цвета лицом и своей аляповатой фигурой купец.
Ему казалось, что этому болвану внутри его ничего не мешает жить на свете и
копить деньгу. За десять целковых он готов, вероятно, бросить десять
любовниц, и уж, конечно, скорей осине, чем ему, можно было растолковать, что
в этом случае человек должен страдать. "Сколько жизненных случаев, - думал
Калинович, - где простой человек перешагивает как соломинку, тогда как мы,
благодаря нашему развитию, нашей рефлекции, берем как крепость. Тонкие
наслаждения, говорят, нам даны, боже мой! Кто бы за эту тонину согласился
платить такими чересчур уж не тонкими страданьями, которые гложут теперь мое
сердце!" На последней мысли он крикнул сердито:
- Скорей вы, скоты!
- Сейчас, батюшка, сейчас, - отозвался старикашка-извозчик,
взмащиваясь, наконец, на козлы. - О-о-о-ой, старуха! - продолжал он. -
Подь-ка сюда, подай на передок мешок с овсом, а то ишь, рожон какой жесткий,
хошь и кожей обтянут.
Старуха подала.
- Ты, старец любезный, и живой-то не доедешь, послал бы парня, -
заметил купец.
- О-о-о-ой, ничего! Со Христом да с богом доедем.
- Еще как важно старик-то отожжет... Трогай, дедушка, - подхватил
староста.
Старик тронул. Сама пришедшая пристяжная обнаружила сильное желание
завернуть к своему двору, в предупреждение чего мальчишка взял ее за уздцы
и, колотя в бок кулаком, повел. Стоявшие посредине улицы мужики стали
подсмеивать.
- Выводи, выводи жеребца-то! Ишь, как он голову-то гнет, - сказал между
ними мужик с ребенком, а прочие захохотали.
Калиновичу сделалось еще досаднее.
"И этим, дурачье, могут веселиться", - подумал он с завистью.
Выбравшись за деревню, старикашка пустил лошадей маленькой рысцой. В
противоположность прежнему извозчику он оказался предобродушный и тотчас же
принялся рассуждать сам с собой: "Ну-ка, паря, вожжей пожалел. Да, мошенник,
говорю я; я тебя лошадкой, живой тварью, ссужал, а ты на-ка! Веревки
жадничаешь. Не удавлюсь на твоем мочале, дурак - сусед еще!" Проговоря это,
старик остановился на некоторое время в раздумье, как бы все еще рассуждая о
жадности соседа, а потом вдруг обратился к седокам и присовокупил:
- Плут, батюшки, господа честные, у нас по деревне народ!
- Плут?.. - отозвался купец.
- Плут!.. И какой же, то есть, плут на плуте, вор на воре. Я-то, вишь,
смирный, не озорник, и нет мне от них счастья. На-ка, вожжей пожалел!.. Да
что я, с кашей, что ли, их съем? Какие были, такие и ворочу, пес!
ней, положил ее постромки на вальки и, ударив ее по спине, чтоб она их
вытянула, проговорил: "Ладно! Идет!" У дальней избы баба, принесшая хомут,
подняла с каким-то мужиком страшную брань за вожжи. Другую пристяжную
привел, наконец, сам извозчик, седенький, сгорбленный старичишка, и принялся
ее припутывать. Между тем старый извозчик, в ожидании на водку, стоял уже
без шапки и обратился сначала к купцу.
- Мелких, любезный, нет, - отвечал тот равнодушнейшим тоном.
- И мелких не стало, - повторил извозчик, почесывая в голове, -
купечество тоже, шаромыжники! - прибавил он почти вслух, обходя тарантас и
обращаясь к Калиновичу. Тот бросил ему с досадой гривенник. Вообще вся эта
сцена начала становиться невыносима для него, и по преимуществу возмущал его
своим неподвижным, кирпичного цвета лицом и своей аляповатой фигурой купец.
Ему казалось, что этому болвану внутри его ничего не мешает жить на свете и
копить деньгу. За десять целковых он готов, вероятно, бросить десять
любовниц, и уж, конечно, скорей осине, чем ему, можно было растолковать, что
в этом случае человек должен страдать. "Сколько жизненных случаев, - думал
Калинович, - где простой человек перешагивает как соломинку, тогда как мы,
благодаря нашему развитию, нашей рефлекции, берем как крепость. Тонкие
наслаждения, говорят, нам даны, боже мой! Кто бы за эту тонину согласился
платить такими чересчур уж не тонкими страданьями, которые гложут теперь мое
сердце!" На последней мысли он крикнул сердито:
- Скорей вы, скоты!
- Сейчас, батюшка, сейчас, - отозвался старикашка-извозчик,
взмащиваясь, наконец, на козлы. - О-о-о-ой, старуха! - продолжал он. -
Подь-ка сюда, подай на передок мешок с овсом, а то ишь, рожон какой жесткий,
хошь и кожей обтянут.
Старуха подала.
- Ты, старец любезный, и живой-то не доедешь, послал бы парня, -
заметил купец.
- О-о-о-ой, ничего! Со Христом да с богом доедем.
- Еще как важно старик-то отожжет... Трогай, дедушка, - подхватил
староста.
Старик тронул. Сама пришедшая пристяжная обнаружила сильное желание
завернуть к своему двору, в предупреждение чего мальчишка взял ее за уздцы
и, колотя в бок кулаком, повел. Стоявшие посредине улицы мужики стали
подсмеивать.
- Выводи, выводи жеребца-то! Ишь, как он голову-то гнет, - сказал между
ними мужик с ребенком, а прочие захохотали.
Калиновичу сделалось еще досаднее.
"И этим, дурачье, могут веселиться", - подумал он с завистью.
Выбравшись за деревню, старикашка пустил лошадей маленькой рысцой. В
противоположность прежнему извозчику он оказался предобродушный и тотчас же
принялся рассуждать сам с собой: "Ну-ка, паря, вожжей пожалел. Да, мошенник,
говорю я; я тебя лошадкой, живой тварью, ссужал, а ты на-ка! Веревки
жадничаешь. Не удавлюсь на твоем мочале, дурак - сусед еще!" Проговоря это,
старик остановился на некоторое время в раздумье, как бы все еще рассуждая о
жадности соседа, а потом вдруг обратился к седокам и присовокупил:
- Плут, батюшки, господа честные, у нас по деревне народ!
- Плут?.. - отозвался купец.
- Плут!.. И какой же, то есть, плут на плуте, вор на воре. Я-то, вишь,
смирный, не озорник, и нет мне от них счастья. На-ка, вожжей пожалел!.. Да
что я, с кашей, что ли, их съем? Какие были, такие и ворочу, пес!