каждый день. Серебристые
главы собора блестели на солнце так ярко и красиво, что будто они никогда
так не блестели. Остались сзади и присутственные места, на крылечке которых
спокойно сидели два сторожа, и направо пошел вал, с видневшеюся на нем
беседкой, где Калинович в первый раз вызвал Настеньку на признание в любви.
Как он был счастлив и доволен в этот вечер! А теперь бежал этого счастья,
чтоб искать другого... какого - бог знает! В Солдатской слободке, на
поросшем травой тротуаре, коза почтмейстера, от которой он пил молоко,
щипала траву. В остроге сквозь железные решетки выглядывали бритые, с
бледными, изнуренными лицами головы арестантов, а там показалось и кладбище,
где как бы нарочно и тотчас же кинулась в глаза серая плита над могилой
матери Настеньки... "Как все это знакомо, и все - прощай! Увидится ли
когда-нибудь все это опять, или эти два года, с их местами и людьми, минуют
навсегда, как минует сон, оставив в душе только неизгладимое
воспоминание?.." Невыносимая тоска овладела при этой мысли моим героем; он
не мог уж более владеть собой и, уткнув лицо в подушку, заплакал!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Два дня уже тащился на сдаточных знакомый нам тарантас по тракту к
Москве. Калинович почти не подымал головы от подушки. Купец тоже больше
молчал и с каким-то упорством смотрел вдаль; но что его там занимало - богу
известно. В Серповихе, станций за несколько от Москвы, у них ямщиком
очутилась баба, в мужицких только рукавицах и шапке, чтоб не очень уж
признавали и забижали на дороге. Купец заметил было ей:
- Страмота, тетка, и ехать-то с тобой, хоть бы к ноче дело-то шло, так
все бы словно поскладнее было.
- Не все, батька, дело-то делается ночью; важивала я вашу братью и
днем. Не ты первой!.. - возразила баба и благополучнейшим манером доставила
их на станцию, где встретила их толпа ямщиков.
- А, чертова перечница, опять в извоз пустилась! - заметил один из них.
- Хорошо ли она вам, господа, угождала? А то ведь мы сейчас с нее спросим, -
прибавил он, обращаясь к седокам.
- Ты поди девкам-то своим угождай и спрашивай с них, а уж мужчинке тебе
против меня не угодить! - возразила баба и молодцевато соскочила с передка.
Когда новые лошади были заложены, на беседку влез длинновязый парень, с
сережкой в ухе, в кафтане с прорехами и в валяных сапогах, хоть мокреть была
страшная; парень из дворовых, недавно прогнанный с почтовой станции и для
большего форса все еще ездивший с колокольчиком. В отношении лошадей он был
каторга; как подобрал вожжи, так и начал распоряжаться.
- Н-н-у! - крикнул он и вытянул всю тройку плетью.
Коренная вздумала было схитрить и села в хомуте.
- О черт! Дьявол! - проговорил извозчик и начал ее хлестать не
переставая.
Лошадь, наконец, заскакала. Ему и это не понравилось.
- О проклятая! Заскакала! - промычал он и передернул вожжи, а сам все
продолжал хлестать. Тарантас, то уходя, то выскакивая из рытвин,
немилосердно тряс. У Калиновича, как ни поглощен он был своими грустными
мыслями, закололо, наконец, бока.
- Что ж ты сломя голову скачешь? - проговорил он.
- Сердит я ездить-то, - отвечал извозчик, потом, вскрикнув: "О
вислоухие!" - неизвестно за что, дернул вожжу от левой пристяжной, так что
главы собора блестели на солнце так ярко и красиво, что будто они никогда
так не блестели. Остались сзади и присутственные места, на крылечке которых
спокойно сидели два сторожа, и направо пошел вал, с видневшеюся на нем
беседкой, где Калинович в первый раз вызвал Настеньку на признание в любви.
Как он был счастлив и доволен в этот вечер! А теперь бежал этого счастья,
чтоб искать другого... какого - бог знает! В Солдатской слободке, на
поросшем травой тротуаре, коза почтмейстера, от которой он пил молоко,
щипала траву. В остроге сквозь железные решетки выглядывали бритые, с
бледными, изнуренными лицами головы арестантов, а там показалось и кладбище,
где как бы нарочно и тотчас же кинулась в глаза серая плита над могилой
матери Настеньки... "Как все это знакомо, и все - прощай! Увидится ли
когда-нибудь все это опять, или эти два года, с их местами и людьми, минуют
навсегда, как минует сон, оставив в душе только неизгладимое
воспоминание?.." Невыносимая тоска овладела при этой мысли моим героем; он
не мог уж более владеть собой и, уткнув лицо в подушку, заплакал!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Два дня уже тащился на сдаточных знакомый нам тарантас по тракту к
Москве. Калинович почти не подымал головы от подушки. Купец тоже больше
молчал и с каким-то упорством смотрел вдаль; но что его там занимало - богу
известно. В Серповихе, станций за несколько от Москвы, у них ямщиком
очутилась баба, в мужицких только рукавицах и шапке, чтоб не очень уж
признавали и забижали на дороге. Купец заметил было ей:
- Страмота, тетка, и ехать-то с тобой, хоть бы к ноче дело-то шло, так
все бы словно поскладнее было.
- Не все, батька, дело-то делается ночью; важивала я вашу братью и
днем. Не ты первой!.. - возразила баба и благополучнейшим манером доставила
их на станцию, где встретила их толпа ямщиков.
- А, чертова перечница, опять в извоз пустилась! - заметил один из них.
- Хорошо ли она вам, господа, угождала? А то ведь мы сейчас с нее спросим, -
прибавил он, обращаясь к седокам.
- Ты поди девкам-то своим угождай и спрашивай с них, а уж мужчинке тебе
против меня не угодить! - возразила баба и молодцевато соскочила с передка.
Когда новые лошади были заложены, на беседку влез длинновязый парень, с
сережкой в ухе, в кафтане с прорехами и в валяных сапогах, хоть мокреть была
страшная; парень из дворовых, недавно прогнанный с почтовой станции и для
большего форса все еще ездивший с колокольчиком. В отношении лошадей он был
каторга; как подобрал вожжи, так и начал распоряжаться.
- Н-н-у! - крикнул он и вытянул всю тройку плетью.
Коренная вздумала было схитрить и села в хомуте.
- О черт! Дьявол! - проговорил извозчик и начал ее хлестать не
переставая.
Лошадь, наконец, заскакала. Ему и это не понравилось.
- О проклятая! Заскакала! - промычал он и передернул вожжи, а сам все
продолжал хлестать. Тарантас, то уходя, то выскакивая из рытвин,
немилосердно тряс. У Калиновича, как ни поглощен он был своими грустными
мыслями, закололо, наконец, бока.
- Что ж ты сломя голову скачешь? - проговорил он.
- Сердит я ездить-то, - отвечал извозчик, потом, вскрикнув: "О
вислоухие!" - неизвестно за что, дернул вожжу от левой пристяжной, так что