луем, они расстались, и оба заснули,
забыв грядущую разлуку. Напрасно проснувшийся потом Петр Михайлыч спрашивал
Палагею Евграфовну:
- Что, спят еще?
- Спят, - отвечала та.
- Экой беспечный народ, - говорил старик и, не утерпев, пошел и поднял
Калиновича. Настенька тоже вскоре встала и вышла. Она была бледна и с
какими-то томными и слабыми глазами. Здороваясь с Калиновичем, она немного
вспыхнула.
Последние тяжелые сборы протянулись, как водится, далеко за полдень:
пока еще был привезен тарантас, потом приведены лошади, и, наконец, сам
Афонька Беспалый, в дубленом полушубке, перепачканном в овсяной пыли и
дегтю, неторопливо заложил их и, облокотившись на запряг, стал флегматически
смотреть, как Терка, под надзором капитана, стал вытаскивать и укладывать
вещи. Петр Михайлыч, воспользовавшись этим временем, позвал таинственным
кивком головы Калиновича в кабинет.
- Есть у меня к вам, Яков Васильич, некоторая просьбица, - начал он
каким-то несмелым голосом. - Это вот-с, - продолжал он, вынимая из
шифоньерки довольно толстую тетрадь, - мои стихотворные грехи. Тут есть
элегии, оды небольшие, в эротическом, наконец, роде. Нельзя ли вам из этого
хлама что-нибудь сунуть в какой-нибудь журналец и напечатать? А мне бы это
на старости лет было очень приятно!
Калинович мысленно улыбнулся этому простодушному желанию.
- Отчего же?.. С большим удовольствием, - отвечал он.
- Сделайте милость, - подхватил старик, - только Настеньке не говорите;
а то она смеяться станет, - шепнул он, выходя.
В зале они нашли приказничиху, которая, как ни мало была довольна своим
постояльцем, но все-таки считала себя обязанною проводить его. Пришел также
товарищ купец, в аккуратно подпоясанном тулупе, в котором он уж достаточно
согрелся. Палагея Евграфовна расставила завтрак по крайней мере на двух
столах; но Калинович ничего почти не ел, прочие тоже, и одна только
приказничиха, выпив рюмки три водки, съела два огромных куска пирога и,
проговорив: "Как это бесподобно!", - так взглянула на маринованную рыбу,
что, кажется, если б не совестно было, так она и ее бы всю съела.
- Закусите! - попотчевал Петр Михайлыч купца.
- Благодарим покорно: закушено грешным делом! - отвечал тот, дохнув
луком.
- Ну, так, значит, поприсядемте! - продолжал Петр Михайлыч, и на глазах
его навернулись слезы. Все сели, не исключая и торчавшего в дверях Терки,
которому приказала это сделать Палагея Евграфовна.
- Ну! - снова начал Петр Михайлыч, вставая; потом, помолившись и
пробормотав еще раз: "Ну", - обнял и поцеловал Калиновича. Настенька тоже
обняла его. Она не плакала...
- Прощайте, желаю благополучного пути туда и обратно, - проговорил с
какими-то гримасами капитан.
У Палагеи Евграфовны были красные, наплаканные пятна под глазами; даже
Терка с каким-то чувством поймал и поцеловал руку Калиновича, а
разрумянившаяся от водки приказничиха поцеловалась с ним три раза. Все вышли
потом проводить на крыльцо.
- С богом! - произнес купец, крестясь и усевшись. Афонька тронул. Во
все время Калинович не проговорил ни слова; но выражение лица его было чисто
мученическое: обернувшись назад, он все еще видел в окне бледную и печальную
Настеньку. Дома Годневых стало, наконец, не видать. Миновалось и училище,
куда он, наводя такой страх на подчиненных, ходил
забыв грядущую разлуку. Напрасно проснувшийся потом Петр Михайлыч спрашивал
Палагею Евграфовну:
- Что, спят еще?
- Спят, - отвечала та.
- Экой беспечный народ, - говорил старик и, не утерпев, пошел и поднял
Калиновича. Настенька тоже вскоре встала и вышла. Она была бледна и с
какими-то томными и слабыми глазами. Здороваясь с Калиновичем, она немного
вспыхнула.
Последние тяжелые сборы протянулись, как водится, далеко за полдень:
пока еще был привезен тарантас, потом приведены лошади, и, наконец, сам
Афонька Беспалый, в дубленом полушубке, перепачканном в овсяной пыли и
дегтю, неторопливо заложил их и, облокотившись на запряг, стал флегматически
смотреть, как Терка, под надзором капитана, стал вытаскивать и укладывать
вещи. Петр Михайлыч, воспользовавшись этим временем, позвал таинственным
кивком головы Калиновича в кабинет.
- Есть у меня к вам, Яков Васильич, некоторая просьбица, - начал он
каким-то несмелым голосом. - Это вот-с, - продолжал он, вынимая из
шифоньерки довольно толстую тетрадь, - мои стихотворные грехи. Тут есть
элегии, оды небольшие, в эротическом, наконец, роде. Нельзя ли вам из этого
хлама что-нибудь сунуть в какой-нибудь журналец и напечатать? А мне бы это
на старости лет было очень приятно!
Калинович мысленно улыбнулся этому простодушному желанию.
- Отчего же?.. С большим удовольствием, - отвечал он.
- Сделайте милость, - подхватил старик, - только Настеньке не говорите;
а то она смеяться станет, - шепнул он, выходя.
В зале они нашли приказничиху, которая, как ни мало была довольна своим
постояльцем, но все-таки считала себя обязанною проводить его. Пришел также
товарищ купец, в аккуратно подпоясанном тулупе, в котором он уж достаточно
согрелся. Палагея Евграфовна расставила завтрак по крайней мере на двух
столах; но Калинович ничего почти не ел, прочие тоже, и одна только
приказничиха, выпив рюмки три водки, съела два огромных куска пирога и,
проговорив: "Как это бесподобно!", - так взглянула на маринованную рыбу,
что, кажется, если б не совестно было, так она и ее бы всю съела.
- Закусите! - попотчевал Петр Михайлыч купца.
- Благодарим покорно: закушено грешным делом! - отвечал тот, дохнув
луком.
- Ну, так, значит, поприсядемте! - продолжал Петр Михайлыч, и на глазах
его навернулись слезы. Все сели, не исключая и торчавшего в дверях Терки,
которому приказала это сделать Палагея Евграфовна.
- Ну! - снова начал Петр Михайлыч, вставая; потом, помолившись и
пробормотав еще раз: "Ну", - обнял и поцеловал Калиновича. Настенька тоже
обняла его. Она не плакала...
- Прощайте, желаю благополучного пути туда и обратно, - проговорил с
какими-то гримасами капитан.
У Палагеи Евграфовны были красные, наплаканные пятна под глазами; даже
Терка с каким-то чувством поймал и поцеловал руку Калиновича, а
разрумянившаяся от водки приказничиха поцеловалась с ним три раза. Все вышли
потом проводить на крыльцо.
- С богом! - произнес купец, крестясь и усевшись. Афонька тронул. Во
все время Калинович не проговорил ни слова; но выражение лица его было чисто
мученическое: обернувшись назад, он все еще видел в окне бледную и печальную
Настеньку. Дома Годневых стало, наконец, не видать. Миновалось и училище,
куда он, наводя такой страх на подчиненных, ходил