ь?" - "Десять целковых". - "Ладно, говорю, бери за тарантас
десять, а лошадей мы возьмем почтовых". - "Не хочу, говорит, почто работу из
рук отпускать?" - "Так вот же тебе!.." - говорю, и пошел к Никите
Сапожникову. Не тут-то было: эта нагайская кобыла, супруга этого шельмы
Афоньки, огородами туда уж марш... Прихожу - "Ни копейки меньше"! - А? Каков
народец?.. Немец этого не сделает... нет... никогда!
- Дать им, что просят, - отвечал Калинович, которого все эти хлопоты о
нем заставляли еще более терзаться.
- Не дам, сударь! - возразил запальчиво Петр Михайлыч, как бы теряя в
этом случае половину своего состояния. - Сделайте милость, братец, - отнесся
он к капитану и послал его к какому-то Дмитрию Григорьичу Хлестанову,
который говорил ему о каком-то купце, едущем в Москву. Капитан сходил с
удовольствием и действительно приискал товарища купца, что сделало дорогу
гораздо дешевле, и Петр Михайлыч успокоился.
Накануне своего отъезда Калинович совершенно переселился с своей
квартиры и должен был ночевать у Годневых. Вечером Настенька в первый еще
раз, пользуясь правом невесты, села около него и, положив ему голову на
плечо, взяла его за руку. Калинович не в состоянии был долее выдержать своей
роли.
- Послушай, - начал он, привлекая ее к себе и целуя, - просидим сегодня
ночь; приходи ко мне...
- Хорошо, когда?.. Как все заснут?
- Да; я желаю с тобой быть.
- Хорошо, и я желаю, - отвечала Настенька, - это в последний раз!.. -
прибавила она таким грустным голосом, что у Калиновича сердце заныло.
"Боже мой, боже мой! И я покидаю это кроткое существо!" - подумал он и
поскорей встал и отошел.
На другой день предполагалось встать рано, и потому после ужина, все
тотчас же разошлись. Калинович положен был в зале. Оставшись один, он
погасил было свечку и лег, но с первой же минуты овладело им беспокойное
нетерпение: с напряженным вниманием стал он прислушиваться, что происходило
в соседних комнатах. Прошло полчаса; Петр Михайлыч все еще покашливал, и
раздавались по коридору досадные шаги Палагеи Евграфовны. Наконец, пропала
на лугу полоса света, отражавшаяся из окна кабинетика, где спал старик, и
среди глубокого молчания только мерно отщелкивал маятник стенных часов. Но
вот что-то стукнуло... Калинович вскочил и взглянул в гостиную, откуда
должна была прийти Настенька. Там было пусто и темно, так что ему сделалось
как будто немного страшно, и он снова лег; но кровь волновалась и, казалось,
каждый нерв чувствовал и слушал. Опять что-то стукнуло... Нет, это крыса
возится с костью. "Неужели она не придет?" - мучительно подумал он, садясь в
изнеможении. Однако опять шелест... "Ты здесь?" - послышался шепот.
Калинович вздрогнул, и в полумраке к нему уж склонилась, в белом спальном
капоте, с распущенною косою Настенька... Все было забыто: одною -
предстоявшая ей страшная разлука, а другим - и его честолюбие и
бесчеловечное намерение... Блаженству, казалось, не будет конца... Но время,
однако, шло, и начинало рассветать. Все предметы стали обозначаться ясней и
ясней. На дворе закопошились: кухарка выгнала за ворота корову, послышав,
что пастух трубит; Терка, согнанный Палагеей Евграфовной с печки, проехал за
водой.
- Прощай! - проговорила, наконец, Настенька.
- Прощай! - сказал Калинович.
Простившись еще раз слабым поце
десять, а лошадей мы возьмем почтовых". - "Не хочу, говорит, почто работу из
рук отпускать?" - "Так вот же тебе!.." - говорю, и пошел к Никите
Сапожникову. Не тут-то было: эта нагайская кобыла, супруга этого шельмы
Афоньки, огородами туда уж марш... Прихожу - "Ни копейки меньше"! - А? Каков
народец?.. Немец этого не сделает... нет... никогда!
- Дать им, что просят, - отвечал Калинович, которого все эти хлопоты о
нем заставляли еще более терзаться.
- Не дам, сударь! - возразил запальчиво Петр Михайлыч, как бы теряя в
этом случае половину своего состояния. - Сделайте милость, братец, - отнесся
он к капитану и послал его к какому-то Дмитрию Григорьичу Хлестанову,
который говорил ему о каком-то купце, едущем в Москву. Капитан сходил с
удовольствием и действительно приискал товарища купца, что сделало дорогу
гораздо дешевле, и Петр Михайлыч успокоился.
Накануне своего отъезда Калинович совершенно переселился с своей
квартиры и должен был ночевать у Годневых. Вечером Настенька в первый еще
раз, пользуясь правом невесты, села около него и, положив ему голову на
плечо, взяла его за руку. Калинович не в состоянии был долее выдержать своей
роли.
- Послушай, - начал он, привлекая ее к себе и целуя, - просидим сегодня
ночь; приходи ко мне...
- Хорошо, когда?.. Как все заснут?
- Да; я желаю с тобой быть.
- Хорошо, и я желаю, - отвечала Настенька, - это в последний раз!.. -
прибавила она таким грустным голосом, что у Калиновича сердце заныло.
"Боже мой, боже мой! И я покидаю это кроткое существо!" - подумал он и
поскорей встал и отошел.
На другой день предполагалось встать рано, и потому после ужина, все
тотчас же разошлись. Калинович положен был в зале. Оставшись один, он
погасил было свечку и лег, но с первой же минуты овладело им беспокойное
нетерпение: с напряженным вниманием стал он прислушиваться, что происходило
в соседних комнатах. Прошло полчаса; Петр Михайлыч все еще покашливал, и
раздавались по коридору досадные шаги Палагеи Евграфовны. Наконец, пропала
на лугу полоса света, отражавшаяся из окна кабинетика, где спал старик, и
среди глубокого молчания только мерно отщелкивал маятник стенных часов. Но
вот что-то стукнуло... Калинович вскочил и взглянул в гостиную, откуда
должна была прийти Настенька. Там было пусто и темно, так что ему сделалось
как будто немного страшно, и он снова лег; но кровь волновалась и, казалось,
каждый нерв чувствовал и слушал. Опять что-то стукнуло... Нет, это крыса
возится с костью. "Неужели она не придет?" - мучительно подумал он, садясь в
изнеможении. Однако опять шелест... "Ты здесь?" - послышался шепот.
Калинович вздрогнул, и в полумраке к нему уж склонилась, в белом спальном
капоте, с распущенною косою Настенька... Все было забыто: одною -
предстоявшая ей страшная разлука, а другим - и его честолюбие и
бесчеловечное намерение... Блаженству, казалось, не будет конца... Но время,
однако, шло, и начинало рассветать. Все предметы стали обозначаться ясней и
ясней. На дворе закопошились: кухарка выгнала за ворота корову, послышав,
что пастух трубит; Терка, согнанный Палагеей Евграфовной с печки, проехал за
водой.
- Прощай! - проговорила, наконец, Настенька.
- Прощай! - сказал Калинович.
Простившись еще раз слабым поце