одить на лице.
- В Петербург, стало быть, не изволите ехать? - спросил он, с трудом
переводя дыхание.
При этом вопросе Калинович вспыхнул, однако отвечал довольно
равнодушным тоном:
- Нет, в Петербург я еду месяца на три. Что делать?.. Как это ни
грустно, но, по моим литературным делам, необходимо.
Капитан бессмысленно, но пристально посмотрел ему в лицо.
- Теперь по крайней мере, - продолжал Калинович, - я еду женихом и
надеюсь, что зажму рот здешним сплетникам, а близких Настасье Петровне людей
успокою.
Капитан начал теряться.
- Что я люблю Настасью Петровну - этого никогда я не скрывал, и не было
тому причины, потому, что всегда имел честные намерения, хоть капитан и
понимал меня, может быть, иначе, - присовокупил Калинович.
Капитан был окончательно уничтожен. По щекам его текли уже слезы.
- Я очень рад, - проговорил он, протягивая Калиновичу руку, которую тот
с чувством пожал.
Затем последовала немая и довольно длинная сцена, в продолжение которой
капитан еще раз, протягивая руку, проговорил: "Я очень рад!", а потом встал
и начал расшаркиваться. Калинович проводил его до дверей и, возвратившись в
спальню, бросился в постель, схватил себя за голову и воскликнул: "Господи,
неужели в жизни, на каждом шагу, надобно лгать и делать подлости?"
IX
Чем ближе подходило время отъезда, тем тошней становилось Калиновичу, и
так как цену людям, истинно нас любящим, мы по большей части узнаем в то
время, когда их теряем, то, не говоря уже о голосе совести, который не
умолкал ни перед какими доводами рассудка, привязанность к Настеньке как бы
росла в нем с каждым часом более и более: никогда еще не казалась она ему
так мила, и одна мысль покинуть ее, и покинуть, может быть, навсегда,
заставляла его сердце обливаться кровью. Но, все это затаив на душе,
Калинович по наружности казался еще холоднее и мрачнее. Он чувствовал, что
если Настенька хоть раз перед ним расплачется и разгрустится, то вся
решительность его пропадет; но она не плакала: с инстинктом любви, понимая,
как тяжело было милому человеку расстаться с ней, она не хотела его мучить
еще более и старалась быть спокойною; но только заняться уж ничем не могла и
по целым часам сидела, сложив руки и уставя глаза на один предмет. Зато
неусыпно и бодро принялась хлопотать Палагея Евграфовна: она своими руками
перемыла, перегладила все белье Калиновичу, заново переделала его перину,
выстегала ему новое одеяло и предусмотрела даже сшить особый мешочек для
мыла и полотенца. О подорожниках она задумала еще дня за два и нарочно
послала Терку за цыплятами для паштета к знакомой мещанке Спиридоновне; но
тот сходил поближе, к другой, и принес таких, что она, не утерпев, бросила
ему живым петухом в рожу. Петр Михайлыч, в сопровождении капитана, тоже все
возился с извозчиками и выходил из себя.
- То есть, этакой плут этот русский народец, вообразить себе
невозможно! - говорил он. - Прихожу я к этому подлецу, Афоньке Беспалому:
"Что до Москвы?.." - "Пятьдесят серебром!.." - "Как, шельма: пятьдесят
серебром? В двадцать четвертом году ты меня же за пятьдесят ассигнациями с
женой возил..." Смеется. "Тогда-ста, говорит, четверик овса по десяти копеек
покупали, да тарантас, может, не проходный был". - "Ладно, говорю, что ты за
тарантас кладеш
- В Петербург, стало быть, не изволите ехать? - спросил он, с трудом
переводя дыхание.
При этом вопросе Калинович вспыхнул, однако отвечал довольно
равнодушным тоном:
- Нет, в Петербург я еду месяца на три. Что делать?.. Как это ни
грустно, но, по моим литературным делам, необходимо.
Капитан бессмысленно, но пристально посмотрел ему в лицо.
- Теперь по крайней мере, - продолжал Калинович, - я еду женихом и
надеюсь, что зажму рот здешним сплетникам, а близких Настасье Петровне людей
успокою.
Капитан начал теряться.
- Что я люблю Настасью Петровну - этого никогда я не скрывал, и не было
тому причины, потому, что всегда имел честные намерения, хоть капитан и
понимал меня, может быть, иначе, - присовокупил Калинович.
Капитан был окончательно уничтожен. По щекам его текли уже слезы.
- Я очень рад, - проговорил он, протягивая Калиновичу руку, которую тот
с чувством пожал.
Затем последовала немая и довольно длинная сцена, в продолжение которой
капитан еще раз, протягивая руку, проговорил: "Я очень рад!", а потом встал
и начал расшаркиваться. Калинович проводил его до дверей и, возвратившись в
спальню, бросился в постель, схватил себя за голову и воскликнул: "Господи,
неужели в жизни, на каждом шагу, надобно лгать и делать подлости?"
IX
Чем ближе подходило время отъезда, тем тошней становилось Калиновичу, и
так как цену людям, истинно нас любящим, мы по большей части узнаем в то
время, когда их теряем, то, не говоря уже о голосе совести, который не
умолкал ни перед какими доводами рассудка, привязанность к Настеньке как бы
росла в нем с каждым часом более и более: никогда еще не казалась она ему
так мила, и одна мысль покинуть ее, и покинуть, может быть, навсегда,
заставляла его сердце обливаться кровью. Но, все это затаив на душе,
Калинович по наружности казался еще холоднее и мрачнее. Он чувствовал, что
если Настенька хоть раз перед ним расплачется и разгрустится, то вся
решительность его пропадет; но она не плакала: с инстинктом любви, понимая,
как тяжело было милому человеку расстаться с ней, она не хотела его мучить
еще более и старалась быть спокойною; но только заняться уж ничем не могла и
по целым часам сидела, сложив руки и уставя глаза на один предмет. Зато
неусыпно и бодро принялась хлопотать Палагея Евграфовна: она своими руками
перемыла, перегладила все белье Калиновичу, заново переделала его перину,
выстегала ему новое одеяло и предусмотрела даже сшить особый мешочек для
мыла и полотенца. О подорожниках она задумала еще дня за два и нарочно
послала Терку за цыплятами для паштета к знакомой мещанке Спиридоновне; но
тот сходил поближе, к другой, и принес таких, что она, не утерпев, бросила
ему живым петухом в рожу. Петр Михайлыч, в сопровождении капитана, тоже все
возился с извозчиками и выходил из себя.
- То есть, этакой плут этот русский народец, вообразить себе
невозможно! - говорил он. - Прихожу я к этому подлецу, Афоньке Беспалому:
"Что до Москвы?.." - "Пятьдесят серебром!.." - "Как, шельма: пятьдесят
серебром? В двадцать четвертом году ты меня же за пятьдесят ассигнациями с
женой возил..." Смеется. "Тогда-ста, говорит, четверик овса по десяти копеек
покупали, да тарантас, может, не проходный был". - "Ладно, говорю, что ты за
тарантас кладеш