ьезном и мрачном настроении духа выехал герой мой. Он не мечтал
уже на этот раз о благоухающей княжне и не восхищался окружавшей его
природой, в которой тоже, как бы под лад ему, заварилась кутерьма; надвинули
со всех сторон облака, и потемнело, как в сумерки. В воздухе сделалось
душно. Нахохлившись и с разинутыми ртами сидели на кочках вороны: ласточки
летали по самой земле. Хоть бы травка, хоть бы листок на дереве шелохнулся.
Все, как бы в ожидании чего-то, затихло, и только изредка прорезывалась
молния и глухо погремливало. Стал наконец накрапывать дождик, и вдруг,
где-то уж очень близко, верескнул с раскатом удар, хлынул, как из ведра,
ливень и бестолково задул, нагибая деревья и крутя пылью, ветер. Калинович
опустил фордек и еще более погрузился в размышления. С самого приезда в
маленький городишко он был в отношении самого себя в каком-то тумане. На
самых первых порах его встретила, как мы видели, любовь Настеньки.
Калинович, сам не зная как, увлекся ее порывистою и безрассудною страстью, а
под минутным влиянием чувственности стал с нею в те отношения, при которых
разрыв сделался бесчеловечен и бесчестен. Потом этот неожиданный
литературный успех, приветствие в доме генеральши, князь, княжна, мечты о
ней - все это следовало так быстро одно за другим... Но разговор с князем
как бы отрезвил его: все советы, замечания и убеждения того пали на
плодотворную почву. Семена практических начал были обильно заложены в душе
моего героя. Все, что говорил князь, ему еще прежде представлялось смутно, в
предчувствии - теперь же стало только ясней и наглядней. Впереди были две
дороги: на одной невеста с тысячью душами... однако, ведь с тысячью! -
повторял Калинович, как бы стараясь внушить самому себе могущественное
значение этой цифры, но тут же, как бы наступив на какое-нибудь гадкое
насекомое, делал гримасу. На другой дороге, продолжал он рассуждать,
литература с ее заманчивым успехом, с независимой жизнью в Петербурге, где,
что бы князь ни говорил, широкое поприще для искания счастия бедняку,
который имеет уже некоторые права. Из всего этого уж, конечно, самое лучшее
- уехать навсегда в Петербург. Но как же Настенька?.. Что делать! Не
жениться же на ней теперь, когда это неминуемо должно было отравить
бедностью всю будущность! Лучше разом сделать операцию, чем мучиться всю
жизнь!.. - Так говорило благоразумие в молодом человеке, но совесть в то же
время точно буравом вертела сердце.
Въехав в город, он не утерпел и велел себя везти прямо к Годневым.
Нужно ли говорить, как ему там обрадовались? Первая увидела его Палагея
Евграфовна, мывшая, с засученными рукавами, в сенях посуду.
- Ай, батюшка, Яков Васильич! - вскрикнула она, стыдливо обдергивая
заткнутый фартук.
- А! Солнышко наше красное! Откуда взошло и появилось? - воскликнул
Петр Михайлыч. - Настенька! - кричал он. - Яков Васильич приехал.
- Ах!.. - воскликнула та и вбежала.
Калинович поцеловал у ней руку. Настенька, делая вид, что как будто
целует его в голову, поцеловала просто в губы.
- Ах, как я рада, что ты приехал! - обмолвилась она.
Петр Михайлыч сделал добродушную гримасу:
- Ой, ой! Вот как: на ты уж дело пошло!
Настенька немножко покраснела.
- Что ж - я могу ему говорить ты: мы с ним друзья, - сказала она и
протя
уже на этот раз о благоухающей княжне и не восхищался окружавшей его
природой, в которой тоже, как бы под лад ему, заварилась кутерьма; надвинули
со всех сторон облака, и потемнело, как в сумерки. В воздухе сделалось
душно. Нахохлившись и с разинутыми ртами сидели на кочках вороны: ласточки
летали по самой земле. Хоть бы травка, хоть бы листок на дереве шелохнулся.
Все, как бы в ожидании чего-то, затихло, и только изредка прорезывалась
молния и глухо погремливало. Стал наконец накрапывать дождик, и вдруг,
где-то уж очень близко, верескнул с раскатом удар, хлынул, как из ведра,
ливень и бестолково задул, нагибая деревья и крутя пылью, ветер. Калинович
опустил фордек и еще более погрузился в размышления. С самого приезда в
маленький городишко он был в отношении самого себя в каком-то тумане. На
самых первых порах его встретила, как мы видели, любовь Настеньки.
Калинович, сам не зная как, увлекся ее порывистою и безрассудною страстью, а
под минутным влиянием чувственности стал с нею в те отношения, при которых
разрыв сделался бесчеловечен и бесчестен. Потом этот неожиданный
литературный успех, приветствие в доме генеральши, князь, княжна, мечты о
ней - все это следовало так быстро одно за другим... Но разговор с князем
как бы отрезвил его: все советы, замечания и убеждения того пали на
плодотворную почву. Семена практических начал были обильно заложены в душе
моего героя. Все, что говорил князь, ему еще прежде представлялось смутно, в
предчувствии - теперь же стало только ясней и наглядней. Впереди были две
дороги: на одной невеста с тысячью душами... однако, ведь с тысячью! -
повторял Калинович, как бы стараясь внушить самому себе могущественное
значение этой цифры, но тут же, как бы наступив на какое-нибудь гадкое
насекомое, делал гримасу. На другой дороге, продолжал он рассуждать,
литература с ее заманчивым успехом, с независимой жизнью в Петербурге, где,
что бы князь ни говорил, широкое поприще для искания счастия бедняку,
который имеет уже некоторые права. Из всего этого уж, конечно, самое лучшее
- уехать навсегда в Петербург. Но как же Настенька?.. Что делать! Не
жениться же на ней теперь, когда это неминуемо должно было отравить
бедностью всю будущность! Лучше разом сделать операцию, чем мучиться всю
жизнь!.. - Так говорило благоразумие в молодом человеке, но совесть в то же
время точно буравом вертела сердце.
Въехав в город, он не утерпел и велел себя везти прямо к Годневым.
Нужно ли говорить, как ему там обрадовались? Первая увидела его Палагея
Евграфовна, мывшая, с засученными рукавами, в сенях посуду.
- Ай, батюшка, Яков Васильич! - вскрикнула она, стыдливо обдергивая
заткнутый фартук.
- А! Солнышко наше красное! Откуда взошло и появилось? - воскликнул
Петр Михайлыч. - Настенька! - кричал он. - Яков Васильич приехал.
- Ах!.. - воскликнула та и вбежала.
Калинович поцеловал у ней руку. Настенька, делая вид, что как будто
целует его в голову, поцеловала просто в губы.
- Ах, как я рада, что ты приехал! - обмолвилась она.
Петр Михайлыч сделал добродушную гримасу:
- Ой, ой! Вот как: на ты уж дело пошло!
Настенька немножко покраснела.
- Что ж - я могу ему говорить ты: мы с ним друзья, - сказала она и
протя