крайней мере две тысячи рублей серебром,
и то с величайшими лишениями, отказывая себе в какой-нибудь рюмке вина за
столом, не говоря уж об экипаже, о всяком развлечении; но все-таки помните -
две тысячи, и будем теперь рассчитывать уж по цифрам: сколько вы получили за
ваш первый и, надобно сказать, прекрасный роман?
Калинович смешался: ему стыдно было признаться, что он не получил еще
ни копейки и только еще надеялся получить.
- Я получил пятьсот рублей серебром, - проговорил он.
- А сколько таких романов вы можете написать в год? - продолжал князь.
- Один... ну, два, никак уж не больше, - отвечал он сам себе, - и это еще в
плодотворный год, а будут года хуже, и я хоть не поэт и не литератор, а
очень хорошо понимаю, что изящною словесностью нельзя постоянно и одинаково
заниматься: тут человек кладет весь самого себя и по преимуществу сердце, а
потому это дело очень капризное: надобно ждать известного настроения души,
вдохновенья, наконец, призванья!.. Это не ученый какой-нибудь труд или
служебное занятие, для которого нужно только терпение, чтоб отправлять его
каждодневно... Значит, из всего этого выходит, что в хозяйстве у вас, на
первых порах окажется недочет, а семья между тем, очень вероятно, будет
увеличиваться с каждым годом - и вот вам наперед ваше будущее в Петербурге:
вы напишете, может быть, еще несколько повестей и поймете, наконец, что все
писать никаких человеческих сил не хватит, а деньги между тем все будут
нужней и нужней. Вы насилуете себя, торопитесь, печатаете, мараете свое имя
и потом из авторов переходите в фельетонисты, переводчики... и тогда все
пропало: загублено и ваше время, и ваш талант, и даже ваше здоровье. Это, я
говорю, когда вы будете женаты. Впрочем, и холостой все равно: в Петербурге
у человека, в каком бы он положении ни был, развивается шестое чувство:
жажда денег... Сколько соблазна! Сколько роскоши кругом! Сколько самых
утонченных удовольствий! И для всего этого будет у вас единственный денежный
источник - литературные труды. Mon cher, mon cher! - продолжал князь,
покачав головой и ударяя себя в грудь. - Пушкин был человек с состоянием,
получал по червонцу за стих, да и тот постоянно и беспрерывно нуждался; а
Полевой, так уж я лично это знаю, когда дал ему пятьсот рублей взаймы, так
он со слезами благодарил меня, потому что у него полтинника в это время не
было в кармане. Так вот вам наша русская литература! Мы еще слишком далеки
от того, чтоб чтение сделалось общим достоянием. Сколько человек вы видели
вчера у меня и для кого из них необходимы книги? - ни для кого, кроме
Четверикова. Даже вот этот господин, наш предводитель, человек неглупый и
очень богатый, он, я думаю, на грош не купил ни одной книжонки. Читает одну
"Северную пчелу", да и ту берет у меня... В такой публике литераторы не
зажиреют!
- Все это, князь, я очень хорошо сам знаю и на одну литературу никогда
не рассчитывал; но если перееду в Петербург, то буду искать там места, -
проговорил Калинович.
- Пожалуй... хорошо... - отвечал князь, - место вам дадут; но какое же
по вашему чину? Никак не больше канцелярского чиновника. Может быть,
где-нибудь в департаменте сделают вас помощником, а много уж
столоначальником; но в таком случае проститесь с литературою. После шести и
семи часов департаментских сидений, возвратившись домой, вы разве г
и то с величайшими лишениями, отказывая себе в какой-нибудь рюмке вина за
столом, не говоря уж об экипаже, о всяком развлечении; но все-таки помните -
две тысячи, и будем теперь рассчитывать уж по цифрам: сколько вы получили за
ваш первый и, надобно сказать, прекрасный роман?
Калинович смешался: ему стыдно было признаться, что он не получил еще
ни копейки и только еще надеялся получить.
- Я получил пятьсот рублей серебром, - проговорил он.
- А сколько таких романов вы можете написать в год? - продолжал князь.
- Один... ну, два, никак уж не больше, - отвечал он сам себе, - и это еще в
плодотворный год, а будут года хуже, и я хоть не поэт и не литератор, а
очень хорошо понимаю, что изящною словесностью нельзя постоянно и одинаково
заниматься: тут человек кладет весь самого себя и по преимуществу сердце, а
потому это дело очень капризное: надобно ждать известного настроения души,
вдохновенья, наконец, призванья!.. Это не ученый какой-нибудь труд или
служебное занятие, для которого нужно только терпение, чтоб отправлять его
каждодневно... Значит, из всего этого выходит, что в хозяйстве у вас, на
первых порах окажется недочет, а семья между тем, очень вероятно, будет
увеличиваться с каждым годом - и вот вам наперед ваше будущее в Петербурге:
вы напишете, может быть, еще несколько повестей и поймете, наконец, что все
писать никаких человеческих сил не хватит, а деньги между тем все будут
нужней и нужней. Вы насилуете себя, торопитесь, печатаете, мараете свое имя
и потом из авторов переходите в фельетонисты, переводчики... и тогда все
пропало: загублено и ваше время, и ваш талант, и даже ваше здоровье. Это, я
говорю, когда вы будете женаты. Впрочем, и холостой все равно: в Петербурге
у человека, в каком бы он положении ни был, развивается шестое чувство:
жажда денег... Сколько соблазна! Сколько роскоши кругом! Сколько самых
утонченных удовольствий! И для всего этого будет у вас единственный денежный
источник - литературные труды. Mon cher, mon cher! - продолжал князь,
покачав головой и ударяя себя в грудь. - Пушкин был человек с состоянием,
получал по червонцу за стих, да и тот постоянно и беспрерывно нуждался; а
Полевой, так уж я лично это знаю, когда дал ему пятьсот рублей взаймы, так
он со слезами благодарил меня, потому что у него полтинника в это время не
было в кармане. Так вот вам наша русская литература! Мы еще слишком далеки
от того, чтоб чтение сделалось общим достоянием. Сколько человек вы видели
вчера у меня и для кого из них необходимы книги? - ни для кого, кроме
Четверикова. Даже вот этот господин, наш предводитель, человек неглупый и
очень богатый, он, я думаю, на грош не купил ни одной книжонки. Читает одну
"Северную пчелу", да и ту берет у меня... В такой публике литераторы не
зажиреют!
- Все это, князь, я очень хорошо сам знаю и на одну литературу никогда
не рассчитывал; но если перееду в Петербург, то буду искать там места, -
проговорил Калинович.
- Пожалуй... хорошо... - отвечал князь, - место вам дадут; но какое же
по вашему чину? Никак не больше канцелярского чиновника. Может быть,
где-нибудь в департаменте сделают вас помощником, а много уж
столоначальником; но в таком случае проститесь с литературою. После шести и
семи часов департаментских сидений, возвратившись домой, вы разве г