угадать, что у того на душе; но капитан во все время
упорно молчал. Петр Михайлыч, глядя на дочь, которая была бледна как
мертвая, тоже призадумался. Ушедши после обеда в свой кабинет по обыкновению
отдохнуть, он, слышно было, что не спал: сначала все ворочался, кашлял и,
наконец, постучал в стену, что было всегда для Палагеи Евграфовны знаком,
чтоб она являлась. Та пришла, и между ними начался шепотом разговор, в
котором больше слышался голос Петра Михайлыча; экономка же отвечала только
своей поговоркой: "Э... э... э... хе... хе..."
Между тем оставшиеся в зале Настенька, Калинович и капитан сидели,
погруженные в свои собственные мысли.
- Пойдемте гулять, мне пройтись хочется, - сказала, наконец, вставая,
Настенька, обращаясь к Калиновичу.
Тот посмотрел на нее.
- Холодно сегодня. Пожалуй, еще простудишься: что за удовольствие! -
возразил он.
- Нет ничего: я в теплом платье, - отвечала Настенька и стала надевать
шляпку.
Калинович не трогался с места.
- А вы пойдете с нами? - отнесся он к капитану, видимо, не желая
остаться на этот раз с Настенькой вдвоем.
- Никак нет-с! - отвечал отрывисто капитан и, взяв фуражку, но позабыв
трубку и кисет, пошел. Дианка тоже поднялась было за ним и, желая
приласкаться, загородила ему дорогу в дверях. Капитан вдруг толкнул ее ногою
в бок с такой силой, что она привскочила, завизжала и, поджав хвост,
спряталась под стул.
- Все вертишься под ногами... покричи еще у меня; удавлю каналью! -
проговорил, уходя, Флегонт Михайлыч, и по выражению глаз его можно было
верить, что он способен был в настоящую минуту удавить свою любимицу,
которая, как бы поняв это, спустя только несколько времени осмелилась выйти
из-под стула и, отворив сама мордой двери, нагнала своего патрона, куда-то
пошедшего не домой, и стала следовать за ним, сохраняя почтительное
отдаление.
Все это Калинович видел, и все это показалось ему подозрительно.
"Куда пошел этот медвежонок?" - думал он, машинально идя за Настенькой,
которая была тоже в ажитации. Быстро шла она; глаза и щеки у ней горели.
Скоро миновали главную улицу, прошли потом переулок и очутились, наконец, в
поле.
- Куда же мы идем? - спросил, наконец, Калинович, поднимая голову и
осматривая окрестность.
- На могилу к матушке. Я давно не была и хочу, чтоб ты сходил
поклониться ей, - отвечала Настенька.
Калиновича подернуло.
"Час от часу не легче!" - подумал он и с чувством невольного отвращения
поглядел на видневшееся невдалеке кладбище. Церковь его была деревянная, с
узенькими окнами, стекла которых проржавели от времени и покрылись радужными
отливами. Небольшая, приземистая колокольня покачнулась набок. Вся она
обшита была узорно вырезанным тесом, и на крыше, тоже узорной, росли уже
трава и мох. Погост был сплошь покрыт могилами, над которыми возвышались то
белые, то черные деревянные кресты. Простоту эту нарушала одна только
мраморная колонка с горевшим на солнце золотым крестом и золотой подписью,
поставленная над могилой недавно умершего откупщика. Настенька подвела
Калиновича к могиле матери, которую покрывала четвероугольная из дикого
камня плита, с иссеченным на верхней стороне изречением: Помяни мя, господи,
егда приидеши во царствии твоем. Слова эти начертать на вечном жилище своей
жены придумал сам Петр М
упорно молчал. Петр Михайлыч, глядя на дочь, которая была бледна как
мертвая, тоже призадумался. Ушедши после обеда в свой кабинет по обыкновению
отдохнуть, он, слышно было, что не спал: сначала все ворочался, кашлял и,
наконец, постучал в стену, что было всегда для Палагеи Евграфовны знаком,
чтоб она являлась. Та пришла, и между ними начался шепотом разговор, в
котором больше слышался голос Петра Михайлыча; экономка же отвечала только
своей поговоркой: "Э... э... э... хе... хе..."
Между тем оставшиеся в зале Настенька, Калинович и капитан сидели,
погруженные в свои собственные мысли.
- Пойдемте гулять, мне пройтись хочется, - сказала, наконец, вставая,
Настенька, обращаясь к Калиновичу.
Тот посмотрел на нее.
- Холодно сегодня. Пожалуй, еще простудишься: что за удовольствие! -
возразил он.
- Нет ничего: я в теплом платье, - отвечала Настенька и стала надевать
шляпку.
Калинович не трогался с места.
- А вы пойдете с нами? - отнесся он к капитану, видимо, не желая
остаться на этот раз с Настенькой вдвоем.
- Никак нет-с! - отвечал отрывисто капитан и, взяв фуражку, но позабыв
трубку и кисет, пошел. Дианка тоже поднялась было за ним и, желая
приласкаться, загородила ему дорогу в дверях. Капитан вдруг толкнул ее ногою
в бок с такой силой, что она привскочила, завизжала и, поджав хвост,
спряталась под стул.
- Все вертишься под ногами... покричи еще у меня; удавлю каналью! -
проговорил, уходя, Флегонт Михайлыч, и по выражению глаз его можно было
верить, что он способен был в настоящую минуту удавить свою любимицу,
которая, как бы поняв это, спустя только несколько времени осмелилась выйти
из-под стула и, отворив сама мордой двери, нагнала своего патрона, куда-то
пошедшего не домой, и стала следовать за ним, сохраняя почтительное
отдаление.
Все это Калинович видел, и все это показалось ему подозрительно.
"Куда пошел этот медвежонок?" - думал он, машинально идя за Настенькой,
которая была тоже в ажитации. Быстро шла она; глаза и щеки у ней горели.
Скоро миновали главную улицу, прошли потом переулок и очутились, наконец, в
поле.
- Куда же мы идем? - спросил, наконец, Калинович, поднимая голову и
осматривая окрестность.
- На могилу к матушке. Я давно не была и хочу, чтоб ты сходил
поклониться ей, - отвечала Настенька.
Калиновича подернуло.
"Час от часу не легче!" - подумал он и с чувством невольного отвращения
поглядел на видневшееся невдалеке кладбище. Церковь его была деревянная, с
узенькими окнами, стекла которых проржавели от времени и покрылись радужными
отливами. Небольшая, приземистая колокольня покачнулась набок. Вся она
обшита была узорно вырезанным тесом, и на крыше, тоже узорной, росли уже
трава и мох. Погост был сплошь покрыт могилами, над которыми возвышались то
белые, то черные деревянные кресты. Простоту эту нарушала одна только
мраморная колонка с горевшим на солнце золотым крестом и золотой подписью,
поставленная над могилой недавно умершего откупщика. Настенька подвела
Калиновича к могиле матери, которую покрывала четвероугольная из дикого
камня плита, с иссеченным на верхней стороне изречением: Помяни мя, господи,
егда приидеши во царствии твоем. Слова эти начертать на вечном жилище своей
жены придумал сам Петр М